Повесть о царе Шахрамате, сыне его Камар-аз-Замане и царевне Будур (ночь 172)

«Тысяча и одна ночь»

Когда же настала сто семьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь потребовал к себе везиря и уединился с ним и сказал ему: «О везирь, скажи мне, как мне поступить с моим сыном Камар-аз-Заманом. Я спросил у тебя совета насчёт его брака, и это ты мне посоветовал его женить, прежде чем я сделаю его султаном. Я говорил с сыном о браке много раз, но он не согласился со мною; посоветуй же мне теперь, о везирь, что мне делать?» — «О царь, — ответил везирь, — потерпи ещё год, а потом, когда ты захочешь заговорить с твоим сыном об этом деле, не говори тайком, но заведи с ним речь в день суда, когда все везири и эмиры будут присутствовать и все войска будут стоять тут же. И когда эти люди соберутся, пошли в ту минуту за твоим сыном Камар-аз-Заманом и вели ему явиться, а когда он явится, скажи ему о женитьбе в присутствии везирей и вельмож и обладателей власти. Он обязательно устыдится и не сможет тебе противоречить в их присутствии».
Услышав от своего везиря эти слова, царь Шахраман обрадовался великою радостью и счёл правильным его мнение и наградил его великолепным платьем. И царь Шахраман не говорил со своим сыном Камар-аз-Заманом год о женитьбе. И с каждым днём из дней, что проходили над ним, юноша становился все более красив, прекрасен, блестящ и совершенен, и достиг он возраста близкого к двадцати годам, и Аллах облачил его в одежду прелести и увенчал его венцом совершенства. И око его околдовывало сильнее, чем Харут, а игра его взора больше сбивала с пути, чем Тагут. Его щеки сияли румянцем, и веки издевались над острорежущим, а белизна его лба говорила о блестящей луне, и чернота волос была подобна мрачной ночи. Его стан был тоньше летучей паутинки, а бедра тяжелее песчаного холма; вид его боков возбуждал горесть, и стан его сетовал на тяжесть бёдер, и прелести его смущали род людской, как сказал о нем кто-то из поэтов в таких стихах:

Я щекой его и улыбкой уст поклянусь тебе
И стрелами глаз, оперёнными его чарами»
Клянусь мягкостью я боков его, остриём очей,
Белизной чела и волос его чернотой клянусь.
И бровями теми, что сон прогнали с очей моих,
Мною властвуя запрещением и велением,
И ланиты розой и миртой нежной пушка его,
И улыбкой уст и жемчужин рядом во рту его,
И изгибом шеи и дивным станом клянусь его,
Что взрастил гранатов плоды своих на груди его,
Клянусь бёдрами, что дрожат всегда, коль он движется,
Иль спокоен он, клянусь нежностью я боков его;
Шелковистой кожей и живостью я клянусь его,
И красою всей, что присвоена целиком ему,
И рукой его, вечно щедрою, и правдивостью
Языка его, и хорошим родом, и знатностью.
Я клянусь, что мускус, дознаться коль, — аромат его,
И дыханьем амбры нам веет ветер из уст его.
Точно так же солнце светящее не сравнится с ним,
И сочту я месяц обрезком малым ногтей его».

И затем царь Шахраман слушал речи везиря ещё год, пока не случился день праздника…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Повесть о царе Шахрамате, сыне его Камар-аз-Замане и царевне Будур (ночь 171)

«Тысяча и одна ночь»

Когда же настала сто семьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда царь Шахраман услышал от своего сына такие слова, свет стал мраком перед лицом его, и он огорчился, что его сын Камар-аз-Заман не послушался, когда он посоветовал ему жениться. Но из-за сильной любви к сыну он не пожелал повторить ему эти речи и гневить его, а, напротив, проявил заботливость и оказал ему уважение и всяческую ласку, которой можно привлечь любовь к сердцу. А при всем этом Камар-аз-Заман каждый день становился все более красив, прелестен, изящен и изнежен.
И царь Шахраман прождал целый год и увидел, что тот сделался совершенен по красноречию и прелести, и люди теряли из-за него честь. Все веющие ветры разносили его милости, и стал он в своей красоте искушением для влюблённых и по своему совершенству — цветущим садом для тоскующих. Его речи были нежны, и лицо его смущало полную луну, и был он строен станом, соразмерен, изящен и изнежен, как будто он ветвь ивы или трость бамбука. Его щека заменяла розу и анемон, а стан его — ветку ивы, и черты его были изящны, как сказал о нем говоривший:

Явился он, и сказали: «Хвала творцу!»
Прославлен тот, кем он создан столь стройным был»
Прекрасными всеми всюду владеет он,
И все они покоряться должны ему,
Слюна его жидким мёдом нам кажется,
Нанизанный ряд жемчужин — в устах его.
Все прелести он присвоил один себе
И всех людей красотою ума лишил.
Начертано красотою вдоль щёк его:
«Свидетель я, — нет красавца опричь его».

А когда Камар-аз-Заману исполнился ещё один год, его отец призвал его к себе и сказал ему; «О дитя моё, не выслушаешь ли ты меня?» И Камар-аз-Заман пал на Землю перед своим отцом из почтительного страха перед ним, и устыдился и воскликнул: «О батюшка, как мне тебя не выслушать, когда Аллах мне велел тебе повиноваться и не быть ослушником?»
«О дитя моё, — сказал ему тогда царь Шахраман, — Знай, что я хочу тебя женить и порадоваться на тебя при жизни и сделать тебя султаном в моем царстве прежде моей смерти».
И когда Камар-аз-Заман услышал это от своего отца, он ненадолго потупил голову, а потом поднял её и сказал: «О батюшка, такое я не сделаю никогда, хотя бы пришлось мне испить чашу гибели. Я знаю и уверен, что великий Аллах вменил мне в обязанность повиноваться тебе, но, ради Аллаха, прошу тебя, не принуждай меня к браку и не думай, что я женюсь когда-либо в моей жизни, так как я читал книги древних и недавно живших и осведомлён о том, какие их постигли от женщин искушения, бедствия и беспредельные козни, и о том, что рассказывают про их хитрости. А как прекрасны слова поэта:

Распутницей кто обманут,
Тому не видать свободы,
Хоть тысячу он построит
Покрытых железом замков.
Ведь строить их бесполезно,
И крепости не помогут,
И женщины всех обманут —
Далёких так же, как близких,
Они себе красят пальцы
И в косы вплетают ленты
И веки чернят сурьмою,
И пьём из-за них мы горесть.

А как прекрасны слова другого:

Право, женщины, если даже звать к воздержанию их, —
Кости мёртвые, что растерзаны хищным ястребом.
Ночью речи их и все тайны их тебе отданы,
А наутро ноги и руки их не твои уже.
Точно хан они, где ночуешь ты, а с зарёй — в пути,
И не знаешь ты, кто ночует в нем, когда нет тебя».

Услышав от своего сына Камар-аз-Замана эти слова и поняв эти нанизанные стихи, царь Шахраман не дал ему ответа вследствие своей крайней любви к нему и оказал ему ещё большую милость и уважение.
И собрание разошлось в тот же час, и, после того как собрание было распущено, царь позвал своего везиря и уединился с ним и сказал ему: «О везирь, поведай мне, как мне поступить с моим сыном Камар-аз-Заманом, как женить его…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Скупец, влюбленные и дух

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

В Душэнцуне, в восемнадцати ли от нашего дома, жил один скупец, который решил продать свою будущую невестку наложницей в чужую семью. Хотя эта девушка еще не стала женой его сына, но она жила в их доме уже несколько лет и ни за кого другого не хотела выходить замуж.
Видя, что отец не откажется от своего намерения, любящие договорились, что они убегут из дому. Заметив исчезновение сына и девушки, родители отправились в погоню за ними.
Те двое спрятались ночью в храме духа — покровителя нашей деревни, чтобы немного там передохнуть. Они плакали,
обнявшись, как вдруг из глубины храма послышался голос:
— Преследователи скоро будут здесь, можете спрятаться под алтарем.
В это время в храм вернулся смотритель, он был пьян и улегся спать перед дверями. Идя по следам беглецов, родители юноши добрались до храма. На их вопросы смотритель ответил:
— Молодая парочка? Лет примерно столько-то, одеты так-то? Пошли по такой-то дороге.
Родители поспешили в том направлении, которое указал им монах.
Спасшись таким образом от преследования, молодая чета, прося по дороге милостыню, добралась до дома родителей девушки. Те обратились с жалобой в суд, прося, чтобы их дочь не продавали.
В то время, когда влюбленные прятались в храме, там никого, кроме них, не было. А монах потом говорил:
— Я ничего об этом деле не знаю и не помню, чтобы я что-нибудь сказал.
Значит, чудо это сотворил местный дух.

Белая лебедь

Легенда индейцев саук

Эту историю рассказал Черный Ястреб — вождь индейцев племени саук. В давние времена на острове Су-Сент-Мари жил индейский юноша. Каждое утро отправлялся он на своем каноэ, чтобы проверить силки, которые ставил на дичь, и однажды встретил в зарослях тростника красивую девушку. Девушка была не индианка — белая. Каждое утро приплывал на своем каноэ юноша, и каждое утро девушка появлялась на берегу. Вскоре они познакомились. Он узнал, что она дочь белого, проживающего неподалеку, и что родина ее далекая Англия. Мало-помалу они лучше узнали друг друга, полюбили и сговорились пожениться. Теперь юноша дня не мог прожить, чтоб не повидать свою Белую Лебедь — так он называл девушку.
Но вот однажды случилось, что она не пришла на берег. Юноша обыскал тростник, где обычно стояло ее каноэ, но ни девушки, ни каноэ не нашел. Огорченный, отправился он к своим силкам, а на обратном пути вдруг услышал лебединые крики. Он поднял голову и увидел высоко в небе белую лебедь — она летела на восток. Долго он смотрел ей вслед.
Предчувствуя недоброе, он пошел к вождю племени, чтобы расспросить его и узнать, что хотела сказать лебедь своим криком (ведь известно: вождями индейцы выбирают самых мудрых). Вождь выслушал юношу и сказал:
— Ты никогда больше не увидишь белую девушку. Она для тебя навсегда исчезла.
Вскоре молодой индеец убедился, что вождь сказал правду. Родители девушки, узнав, что дочь слишком много думает о молодом индейце (а на такой брак они бы никогда не согласились), поспешили отправить дочь в Англию. Больше юноша ее никогда не увидел. Он еще и сейчас жив и до сих пор вспоминает свою Белую Лебедь.

Ловкие, женщины

Чукотская сказка

Говорят, жили старик с женой. Две их дочери сами все делали, даже сами стадо пасли. Отец и мать были уже старые.
Вот однажды пасут женщины стадо. Сторожат оленей, которые у начала длинного озера отдыхают.
И подкрались к этим женщинам враги. Женщины только тогда их увидели, когда те стали угрожать им.
— Подождите, — отвечают женщины. — Мы сначала поедим.
Стали скорее делать колбасу. Одна из костей костный мозг извлекает, другая тем временем из простого дерева копье мастерит. Вместо наконечников вставляет острые разрубленные кости из оленьих ног.
— Ну что ж, нападу-ка я на самого ловкого врага, — говорит старшая.
— Давай лучше я, — отвечает младшая.
— Нет уж, сначала я! Вот когда я не смогу его одолеть, тогда уж ты нападай.
Вышел к женщинам самый ловкий и сильный мужчина. Весь день сражалась с ним старшая сестра на копьях. Наконец изловчилась — посадила вражеского силача к себе на плечо.
— Ты уж меня убей, пока я не остыл, — говорит мужчина женщине.
— Мы не занимаемся убийством, мы ведь женщины, — отвечает женщина врагу.
— Не женщины вы! Не могут женщины быть такими сильными и ловкими, — не верит юноша.
— А ты видишь, у меня косы?
— Мужчины ведь тоже косы носят, — все еще сомневается юноша.
— Ну, если ты не веришь, так смотри!
Сказала это женщина, разделась и показала ему свои груди.
— Вот уж мне будет стыдно, если узнают, что меня женщина победила! Убей меня скорее, а то я совсем остыну, — настаивает мужчина.
— Да ведь мы никогда не убиваем, — отвечает женщина.
— Если уж отказываешься убить меня, тогда возьми мужем. Ведь другие враги все равно меня убили бы. А домой я не вернусь — товарищи видели, как ты меня победила.
Согласилась женщина. А когда шли домой, копье мужчины блестело на солнце, потому что было железное.
С подветренной стороны яранги отец теслом работал. Остановилась дочь не так далеко от отца и говорит:
— Отец, я пуговицу приобрела.
Потому так сказала отцу, что мужа себе привела. С тех пор сестры обзавелись мужьями, стали счастливо Жить, да еще и детей нарожали.

Возлюбленная Асбьёрна

Шведская баллада

К Асбьёрну нынче приехал брат,
— Темная ночь на дворе —
Шутливые речи они говорят.
А у девиц веселье.

«Зачем тебе со свадьбой спешить?
Керстин рубашки не может сшить».

Асбьёрн ударил перчаткой о стол:
«Не верю тому, что ты наплел!»

Шлет он холст из белого льна,
Чтобы рубашку сшила она.

Керстин белый холст приняла,
С ним она к мачехе пошла.

«Как мне рубашку сшить жениху?
Как внизу и как наверху?»

«Я бы рубашку сшить помогла,
Да больно ты непослушна была.

Ты кружева не любила плести,
Любила с подругами день провести.

Ты не любила печь да варить,
Любила с подругами говорить».

Керстин ушла сама не своя,
Рыдала Керстин в три ручья.

Она разложила холст на полу,
Вышила розу в каждом углу.

Она расправила холст в ширину,
Вышила солнце и луну,

А возле солнца и луны
Большой корабль на гребне волны.

На вороте вышила двух егерей,
Они охотятся на зверей.

Вышила десять девиц на подоле,
Они танцуют на вольной воле.

Себя она вышила на груди —
Кого целовал, на ту и гляди.

Вот и шитью настал конец,
Уложен холст в золотой ларец.

Асбьёрн, дивясь, наклонился к ларцу:
«Такое шитье хоть кому к лицу.

Такое шитье хоть кому к лицу,
— Темная ночь на дворе —
Мы через месяц пойдем к венцу!»
А у девиц веселье.

Мирза-Мамуд и Хезаран-Больболь

Курдская сказка

Однажды вечером падишах с везиром переоделись, пошли гулять по городу. Проходя под окнами одного дома, они услышали, как три девушки разговаривают. Это были три сестры.
Падишах и везир остановились, стали слушать, что они говорят. Первая говорит:
— Если бы падишах взял меня замуж, то я бы от радости стала летать, как птица.
Вторая говорит:
— Если бы падишах на мне женился, я бы такое кушанье ему приготовила, что он пальцы бы свои съел.
А третья говорит:
— А если бы меня падишах за себя взял, то я родила бы ему золотоволосых сына и дочь!
— Ты слышал, что они говорят? — спросил падишах везира.— Завтра же велю привести их во дворец!
На следующий день все три девушки были доставлены во дворец к падишаху. Падишах женился на всех трех. В первую ночь пошел к первой жене, на другую ночь — ко второй, а потом — к третьей, самой младшей сестре.
— Ну как, сдержишь ли ты свое обещание? — спросил он младшую жену.
— Непременно! — отвечала та.— Подожди девять месяцев, девять дней, девять ночей и девять часов — увидишь сам!

Читать дальше

Повесть об Али ибн Беккаре и Шамс-ан-Нахар (ночь 169)

«Тысяча и одна ночь»

Когда же настала сто шестьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что ювелир говорил: «И вдруг какая-то женщина схватила меня за руку, и я всмотрелся в неё и вижу — это невольница, которая приходила от Шамс-ан-Нахар, и она была охвачена скорбью. И мы узнали друг друга и плакали вместе, пока не пришли к тому дому.
И я спросил её: «Узнала ли ты о том, что с юношей Али ибн Беккаром?»
«Нет, клянусь Аллахом!» — отвечала она. И я рассказал ей, что случилось и как было дело, и мы все время плакали. И потом я спросил её: «А как поживает твоя госпожа?»
И она отвечала: «Повелитель правоверных не стал слушать ничьих слов о ней, так как он сильно любил её и её поступки он толковал прекрасным образом. И халиф сказал ей: «О Шамс-ан-Нахар, ты мне дорога, и я стерплю Это от тебя наперекор твоим врагам», — и велел обставить для неё комнату с вызолоченными стенами и прекрасное помещение. И моя госпожа зажила у него после Этого приятнейшею жизнью, пользуясь великим благоволением. И случилось в один из дней, что халиф сел, как обычно, за питьё, и наложницы явились пред лицо его, и он усадил их по местам, и Шамс-ан-Нахар посадил с собою рядом (а у неё пропало терпенье, и страданье её увеличилось). И халиф приказал одной из невольниц петь, и она взяла лютню, наладила её и настроила и, ударив по струнам, произнесла такие стихи:

Читать дальше

Достойный ответ

Датская баллада

За столом королевы
Уселись рыцари в ряд.
Много речей шутливых
Рыцари говорят.
Жди меня под зеленой липой.

Не говорили о церкви,
О забавах двора.
Речь вели о невестах,
Которым замуж пора.

«Нужна мне жена такая,
Что ловко кроит и шьет,
А не такая, что вечно
По городу снует.

Чтобы стол накрывала,
Служила у стола,
Чтобы в речах при этом
Была не слишком смела».

Девушки сидели
И молча глядели в пол.
Только та не смолчала,
Что накрывала стол.

«Пусть, как стану постарше,
Возьмет меня рыцарь любой,
Но упаси меня боже
Жизнь разделить с тобой.

Я бы весь день в светелке
Корпела над шитьем,
А ты разъезжал бы без толку
На жеребце своем.

Я бы на стол накрывала,
Много бы делала дел,
А ты бы стоял на тинге
И рта раскрыть не умел.

Я бы подушки таскала,
Делала все сама,
А ты бы молчал на тинге
От большого ума».

Поднялся рыцарь Педер
И тоже складно сказал:
«Клянусь, с такой девицей
Я бы судьбу связал».

В комнатах было красиво,
Но меньше девицей одной:
Ее отдала королева,
А Педер сделал женой.
Жди меня под зеленой липой.

Повесть об Али ибн Беккаре и Шамс-ан-Нахар (ночь 168)

«Тысяча и одна ночь»

Когда же настала сто шестьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что невольница говорила ювелиру: «У моей госпожи нет никого, кто был бы ей ближе и лучше хранил бы тайну, чем твой господин и отправляйся поскорей к Али ибн Беккару; расскажи ему об этом, чтобы он был готов и остерёгся бы. А когда дело раскроется, мы придумаем, как поступить для спасения наших душ».
И меня охватила от этого великая забота, — говорил ювелир, — и бытие моё покрылось мраком из-за слов девушки.
И невольница собралась уходить, и я спросил её: «Как же поступить, когда в этом деле не осталось времени?» А она сказала мне: «Следует поспешить к Али ибн Беккару, если он твой друг и ты хочешь его спасения. Тебе надлежит поскорее сообщить ему об этом деле и не Затягивать для него срока и не быть на далёком расстоянии, а мне должно позаботиться о том, чтобы разведать новости».
Потом она простилась со мной и вышла. И когда невольница ушла, я поднялся и вышел за ней следом и отправился к Али ибн Беккару. Я увидел, что он тешит свою душу надеждами на единение и развлекается несбыточными мечтами. Увидав, что я быстро вернулся к нему, он воскликнул: «Я вижу, что ты вернулся ко мне сейчас же!» — «Потерпи и брось свои думы! — сказал я ему. — Случилось событие, которое сулит гибель твоей души и имущества».

Читать дальше