Салардо, сын Райнальдо Скалья…

Салардо, сын Райнальдо Скалья, покидает Геную и отправляется в Монферрато, где поступает наперекор трём завещанным ему отцом наставлениям; осуждённый на смерть, он избегает её и возвращается на родину

Итальянская новелла из «Приятных ночей» Страпаролы

Итак, сообщаю вам, милые дамы, что в Генуе, городе древнейшем и, быть может, столь же приятном или ещё приятнее, чем всякий другой, не так давно жил дворянин по имени Райнальдо Скалья, человек, столь обильно наделённый благами земными, как и душевными. Богатый и образованный, он имел единственного сына, прозывавшегося Салардо, и отец, любя своего Салардо превыше всего, усердно его наставлял и учил, как и должно поступать доброму и заботливому отцу, стараясь не упустить в его воспитании ничего такого, что послужило бы тому к пользе, чести и славе. Случилось так, что Райнальдо уже в старости тяжело занемог и, увидев, что достиг своего жизненного предела, призвал нотариуса и составил завещание, в котором всё своё достояние отказал Салардо; засим как добрый отец он обратился к сыну с увещанием неизменно сохранять в памяти три его наставления и никогда не отклоняться от них. Первое состояло в том, что, сколь бы сильную любовь ни питал Салардо к жене, он никоим образом не должен открывать ей ни одной своей тайны. Второе — что ни под каким видом не должен воспитывать как своего сына ребёнка, рождённого не от него, и назначать его наследником своего имущества. Третье — чтобы он не отдавался во власть государя, который единодержавно правит своей страной. Сказав это и благословив сына, он повернулся лицом к стене и четверть часа спустя испустил дух.
После смерти Райнальдо Салардо, став единственным наследником всего его достояния и видя себя молодым, богатым и родовитым, вместо того, чтобы подумать о душе старика-отца и о множестве дел, обступивших его, нового владельца отцовского имущества, решил взять жену и приискать такую и от такого отца, чтобы она отвечала его желаниям. Не прошло и года после отцовской кончины, как Салардо женился, взяв за себя Теодору, дочь мессера Одескалько Дорна, генуэзского дворянина, и притом из первейших в городе. И так как Теодора была хороша собой и отменно воспитана, хоть и немного вспыльчива, она была так любима своим супругом Салардо, что не только ночью, но и днём он не отходил от неё ни на шаг. Многие годы прожили они вместе, но, к несчастью, так и не смогли народить детей, и Салардо, с согласия жены и вопреки последним наставлениям отца, пожелал усыновить ребёнка со стороны и воспитать его как собственного полноправного и законного сына с тем, чтобы в конце концов оставить его наследником своего имущества.
И что было задумано им в душе, то без промедления он и исполнил, взяв к себе приемного сына, мальчика одной бедной вдовы, прозывавшегося Постумьо, который и был им взращён и воспитан более избалованным, чем ему подобало. По миновании известного времени Салардо задумал покинуть Геную и поселиться где-либо в другом месте, и не потому, что этот город казался ему некрасивым и недостаточно уважаемым, но движимый каким-то, я и сама не знаю каким побуждением, которое чаще всего охватывает тех, кто живёт, не имея над собой ничьей воли. Итак, прихватив с собою великое множество денег и драгоценностей и подготовив к переезду всех верховых лошадей и повозки, он с Теодорой, своею возлюбленною супругой, и Постумьо, приёмным сыном, покинул Геную и, пустившись в сторону Пьемонта, направился в Монферрато. Здесь, понемногу устроившись и осмотревшись, он стал завязывать дружеские отношения то с одним, то с другим горожанином, выезжая вместе с ними охотиться и предаваясь другим забавам, от чего испытывал немалое удовольствие.
И он так роскошно принимал у себя всякого, что не только заставил всех себя полюбить, но и был глубоко уважаем всеми. Молва о его безграничной щедрости дошла в конце концов и до слуха Маркиза, и, видя его молодым, богатым, знатным, рассудительным и как бы созданным для любого дела, он проникся к нему такою любовью, что не мог провести ни одного дня, не имея его при себе. И Салардо вступил в такую дружбу с Маркизом, что всякому, желавшему от Синьора какой-нибудь милости, требовалось пройти через руки Салардо, иначе этой милости ему было бы не добиться. Видя, что Маркиз вознёс его так высоко, Салардо, в свою очередь, решил угождать ему со всею старательностью и ловкостью во всём, что, как он полагал, могло бы тому понравиться. Маркиз, который тоже был молод, находил большое удовольствие в соколиной охоте и держал много птиц, легавых собак и других животных, как это и подобает сиятельному Синьору, но он ни за что не выехал бы охотиться с собаками или соколами без того, чтобы Салардо не был при нём.Случилось, что Салардо, оставшись как-то у себя в комнате наедине сам с собою, принялся размышлять о великом почёте, которым его удостоил Маркиз; затем его мысли перешли на доброе поведение, похвальные поступки, честные нравы Постумьо, его приёмного сына, и на то, как он послушен ему. И вот, предаваясь таким размышлениям, он подумал: «О, как мой отец заблуждался! Конечно, вызывает сомнение, не впал ли он под конец в слабоумие, как это случается с большинством стариков. Не знаю, какая причуда или какое нелепое измышление побудили его приказать мне со всею решительностью никоим образом не воспитывать родившегося не от меня ребёнка и не отдаваться во власть единодержавно правящего Синьора. Теперь я вижу, насколько его предписания расходятся с истинным положением дел, ибо, хотя Постумьо всего лишь приёмный мой сын и родился не от меня, всё же он добросердечен, рассудителен, благороден, благовоспитан и послушен во всём моей воле. А кто мог бы меня так обласкать и окружить таким же почётом, как маркиз? Он сам себе голова, и над ним нет никого, и тем не менее он питает такую любовь ко мне, и я в таком у него почёте, как если бы стоял выше него и он бы меня боялся. И это так меня изумляет, что просто не знаю, что и сказать.
Несомненно, некоторые старики теряют рассудок и, не помня о том, как провели свою молодость, хотят навязать своим сыновьям законы и правила и взвалить на них такой груз, к какому сами не прикоснулись бы. И делают они это не из любви, которую к ним питают, а по какому-то скудоумию, ради того, чтобы тех побольше угнетали какие-нибудь заботы и тяготы. Нарушив наказы отца, я без дурных для меня последствий пренебрёг двумя завещанными им стеснительными запретами и хочу немедля проделать третий, весьма существенный опыт и убежден, что найду всяческую поддержку в сердечной и нерушимой любви моей дорогой и милой супруги. И она, которую я люблю больше света очей моих, ясно увидит, сколь велико и что представляет собою то скудоумие или даже безумие жалкой старости, которой не ведома большая радость, чем заполнять своё завещание злокозненными условиями. Теперь я хорошо знаю, что отец, составляя своё завещание, не находился более в твёрдой памяти и, как выживший из ума старик, не ведая, что творит, поступил по-ребячески.
На кого я могу положиться с такой же уверенностью, как на свою собственную жену? Ведь после того как она покинула отца, мать, братьев, сестёр и родительский дом, у нас с нею один дух и одно сердце. Поэтому я убеждён, что могу открыть ей любую хранимую мною тайну, сколь бы важной она ни была. Итак, подвергну испытанию её преданность и не для того, чтобы удостовериться в ней, ибо мне и так отлично известно, что она любит меня больше самой себя, но единственно в назидание тем недалёким молодым людям, которые по своей простоте слепо верят, что преступать сумасбродные заветы престарелых отцов, одолеваемых подобно тем, кто грезит во сне, тысячами нелепых, беспрестанно меняющихся причуд, — и впрямь непростительный грех». Насмехаясь подобным образом про себя над мудрыми и обоснованными наставлениями отца, Салардо решил нарушить и третье из них. И вот, выйдя из своей комнаты и спустившись по лестнице, он немедля пошёл во дворец Маркиза и, подойдя к насесту, где сидело множество соколов, взял одного из них, того, который был наилучшим и которым особенно дорожил Маркиз.
Никем не замеченный, он унёс ловчую птицу с собой и, как ни в чём ни бывало, отправился в дом своего друга по имени Франсое, которому и вручил сокола, заклиная его великой существовавшей между ними любовью, присмотреть за ним, пока он, Салардо, не известит его о дальнейшем. Затем, возвратившись к себе, Салардо взял одного из собственных соколов и тайком, так, чтобы никто не увидел этого, убил его и отнёс жене, сказав ей такие слова: «Теодора, возлюбленная моя жена, как тебе хорошо известно, я не могу, находясь при этом нашем Маркизе, иметь хоть час покоя, так как вынужден вместе с ним то принимать участие в псовой охоте, то в соколиной, то состязаться на турнирах, то заниматься ещё какими-нибудь делами, и он непрерывно держит меня в таком напряжении, что порою я, право, не знаю, мёртв ли я или жив. И чтобы отвлечь его от этой ежедневной охоты, я придумал такую штуку, которой он останется не слишком доволен, и, быть может, сам в течение нескольких дней отдохнёт и даст отдых всем нам». Тут жена спросила Салардо: «А что же вы сделали?» На это Салардо ответил: «Я убил лучшего из его соколов, которым он особенно дорожит, и думаю, что, не найдя его, он, чего доброго, может и умереть от досады и ярости».
И развернув ткань, он вынул из неё убитого сокола и отдал его жене, наказав, чтобы та велела приготовить его, так как он намерен съесть эту птицу за ужином за здоровье Маркиза. Выслушав слова мужа и увидев убитого сокола, Теодора глубоко огорчилась и, повернувшись к Салардо, стала его бранить, страстно осуждая за совершённый проступок. «Не знаю, как вы могли позволить себе столь злонамеренное деяние, оскорбить Синьора Маркиза, который так сердечно вас любит. Он предоставляет вам всё, чего вы у него ни попросите, и, кроме того, вы занимаете при его особе первое место. Увы мне, дорогой мой Салардо, вы навлекли на себя больше несчастье. А если Синьор случайно об этом узнает, что будет с вами? Разумеется, вы подвергли себя смертельной опасности». Салардо ответил: «А как же, по-твоему, ему станет это известно? Никто об этом не знает, кроме тебя и меня. Заклинаю тебя тою любовью, которую ты питала и питаешь ко мне, никому не открывать этой тайны, ибо, разгласив её, ты станешь причиною и своей и моей гибели». На это жена отвечала: «Во мне нисколько не сомневайтесь, ибо я скорее претерплю смерть, чем обмолвлюсь хоть словом об этой тайне».
После того как сокол изжарился и хорошо подрумянился, Салардо и Теодора сели за стол, и, так как она не желала ни притронуться к соколу, ни выслушать слова мужа, который ласково убеждал её отведать его, Салардо в конце концов поднял руку и отвесил ей такую пощёчину, что её правая щека стала пунцовой. Вслед за этим она ударилась в слёзы и разразилась жалобами на то, что он её жестоко прибил, и, поднявшись из-за стола и всё ещё всхлипывая, пригрозила ему, что этот его поступок будет помнить до конца дней своих и найдёт время и место, чтобы ему отомстить. Наступило утро, и Теодора, встав спозаранку и не откладывая того, что задумала, отправилась к Маркизу и во всех подробностях рассказала ему, как был убит его сокол. Узнав об этом, Маркиз воспылал таким негодованием и гневом, что распорядился схватить Салардо и, не выслушав никаких объяснений и оправданий, повелел, чтобы он немедленно был повешен, а всё его имущество поделено на три части, из коих одна отошла бы жене, другая — сыну, а третья предназначалась тому, кто его повесит.
Постумьо, отличавшийся крепким телосложением и находчивостью в превратностях жизни, узнав о приговоре, вынесенном отцу, и о разделе его имущества, со всех ног бросился к матери и сказал ей так: «О мать, не лучше ли мне самому повесить отца и получить третью часть его достояния, чем допустить, чтобы ею овладел кто-нибудь посторонний?» На что его мать отвечала: «Разумеется, сын мой, ты правильно рассудил, ибо, если ты сделаешь это, отцовское имущество полностью останется в наших руках». И, не теряя попусту времени, сын отправился к Маркизу и попросил у него разрешения собственноручно повесить отца, дабы унаследовать как его палач третью часть отцовского достояния. На ходатайство Постумьо Маркиз милостиво ответил согласием. Что до Салардо, то он обратился к своему верному другу Франсое, которому открыл свою тайну, с такой просьбой: когда люди Маркиза поведут его, Салардо, на казнь, пусть Франсое поспешит к Маркизу и умоляет его о том, чтобы он позволил Салардо перед исполнением приговора предстать перед ним и соблаговолил его выслушать. Франсое в точности выполнил поручение. А несчастный Салардо, томясь между тем с колодками на ногах в мрачной темнице и ожидая с мгновения на мгновение, что его повлекут к эшафоту, чтобы совершить над ним позорную казнь, и мучительно скорбя про себя, обратил к себе такие слова: «Теперь я знаю и отлично понимаю, что старый отец мой, наученный долгим опытом, заботился о моём благе.
Он, предусмотрительный и мудрый, преподал мне добрый совет, а я, строптивый и безумный, презрел его. Чтобы меня оберечь, он наказал мне сторониться моих домашних врагов, а я, чтобы они погубили меня и радовались затем моей смерти, сам предал себя в их руки. Постигнув природу властителей, то загорающихся пламенной любовью, то столь же внезапно сменяющих её ненавистью, то возвышающих, то низвергающих, он наставлял меня быть подальше от них, а я, чтобы лишиться имущества, чести и жизни, неосмотрительно старался приблизиться к ним. О, если бы господь бог пожелал, чтобы я никогда не подвергал испытанию преданность коварной жены моей! О, Салардо, насколько было бы для тебя лучше, если бы, пойдя по стопам отца, ты предоставил прихлебателям и льстецам обхаживать князей и властителей! Теперь я вижу, куда привели меня моя непомерная самонадеянность, непомерная уверенность в жене и преступном сыне и, сверх всего, непомерное доверие к не помнящему добра Маркизу. Теперь мне ясно, какою любовью он любил меня. И мог ли он поступить со мной хуже? Разумеется, нет.
Ведь он одним ударом поражает меня, отнимая сразу и моё достояние, и честь, и самую жизнь. О, как быстро преобразилась его любовь в жестокую и беспощадную ненависть! Теперь я хорошо вижу, что оправдывается распространённая народная поговорка, а именно, что Синьор подобен вину в кувшине, которое утром отменно хорошее, а к вечеру портится. О, несчастный Салардо, до чего ты дошёл?! Где твоя знатность? Где твои дорогие близкие? Где твои столь большие богатства? Где твоя честность, безупречность, благожелательность? О, отец мой, верю, что ты, взирая, хоть ныне ты и покойник, на беспорочно чистый образец неиссякаемой благости, видишь, что я оказался здесь, чтобы меня повесили, не из-за чего другого, как только из-за того, что не поверил и не последовал твоим мудрым и внушённым любовью советам; я верю также, что ты, с той же сердечной нежностью, с какою прежде любил меня, продолжаешь любить меня и поныне и молишь всевышнего, чтобы он возымел сострадание к моим глупым и ребячьим проступкам; я же, неблагодарный и непокорный твоим велениям сын, молю тебя о прощении».
Пока Салардо осыпал себя такого рода упрёками, его сын Постумьо, как заправский палач, направился вместе со стражей в темницу и, без тени смущения представ перед отцом, сказал ему следующие слова: «Отец мои, так как по приговору синьора Маркиза вы неминуемо должны быть повешены и так как треть вашего имущества должна быть дана тому, кто исполнит обязанность вас повесить, а также зная, какую любовь вы ко мне питаете, я убеждён, что вы не станете на меня гневаться, буде эту обязанность я возьму на себя, ибо, если я это сделаю, ваше имущество не перейдёт в чужие руки, но по-прежнему будет находиться во владении вашей семьи, и вы останетесь этим довольны». Внимательно выслушав сына, Салардо ответил: «Да благословит тебя бог, сын мой; ты придумал именно то, что мне более всего по душе, и если раньше мне было горестно умирать, то теперь, выслушав сказанное тобой, я умру успокоенный и довольный. Итак, исполняй, сын мой, свою обязанность и не мешкай». Постумьо сначала попросил у Салардо прощения и поцеловал его в губы, затем, взяв в руки петлю, накинул её на шею отца, ободряя и увещевая его стойко принять столь бесславную смерть.
Видя, как мгновенно всё изменилось, ошеломлённый и глубоко потрясённый, Салардо, покинув темницу со связанными сзади руками и обвившей его шею петлёй, в сопровождении палача и стражи быстрым шагом направился к месту казни. Подойдя к нему, он повернулся спиною к лестнице, которая была прислонена к виселице, и, поднимаясь таким образом с перекладины на перекладину, взошёл на неё. И когда он с бестрепетной и неколебимой душой достиг указанной ему последней её перекладины, то обвёл взглядом стоявший вокруг народ и с полной откровенностью рассказал ему о причине, которая привела его к виселице; после этого он в учтивых и ласковых выражениях смиренно попросил у него прощения, если когда-нибудь чем-нибудь обидел его, и закончил свою речь увещанием к сыновьям престарелых отцов оказывать им во всём послушание. Когда народу стала известна причина осуждения на казнь Салардо, в толпе не нашлось никого, кто бы не плакал навзрыд, скорбя о несчастье, которое навлёк на себя злополучный молодой человек, кто бы не желал всей душою его помилования.
Пока происходило всё вышеописанное, Франсое, придя во дворец, обратился к Маркизу с такими словами: «Светлейший Синьор, если когда-нибудь искра сострадания вспыхивала в груди праведного властителя, то я убеждён, что в вас она вспыхнет с удвоенной силой, буде с привычным для вас милосердием вы убедитесь в невиновности вашего друга, стоящего уже на пороге смерти из-за всё ещё неразъяснённого заблуждения. Какая причина, Синьор мой, побудила вас приговорить к смерти Салардо, которого вы так сердечно любили? Он не нанёс вам оскорбления, он и не помышлял о том, чтобы вам его нанести. Но если вы, всемилостивейший Синьор, даруете дозволение привести сюда перед казнью и поставить пред вами вашего беззаветно преданного вам друга, я покажу вам воочию его невиновность». Маркиз с пылающими от гнева глазами вместо всякого ответа другу Салардо Франсое захотел было прогнать его прочь, но тот, плача, распростёршись ниц и обнимая колени Маркиза, но весь голос воззвал к нему: «Пощады, справедливый Синьор, пощады, мой милостивый Синьор! Пусть по твоей вине не умрёт, умоляю тебя, ни в чём не повинный! Не горячись, успокойся, и я с полнейшей очевидностью докажу тебе его невиновность. Отложи казнь на час, отложи её во имя того правосудия, которое неизменно и свято блюли и ты и твои предки! Пусть, никто, Синьор, не сможет сказать о тебе, будто ты так сгоряча и так беспричинно предаёшь смерти своих друзей».
Маркиз, рассердившись на Франсое, в бешенстве закричал: «Вижу, что тебе хочется разделить участь Салардо, и, если ты посмеешь хотя бы ещё немного раздуть пламя моего гнева, я в конце концов поставлю тебя рядом с ним». Франсое на это заметил: «Синьор, если ты сам не признаёшь невиновности Салардо, повесь меня вместе с ним, и я сочту, что вполне заслужил такую награду за мою долгую службу тебе». Столкнувшись с таким душевным величием друга Салардо Франсое и подумав, что тот не изъявил бы готовности быть повешенным вместе с Салардо без уверенности в полной его невиновности, Маркиз сказал, что согласен отложить казнь Салардо на час, но, если Франсое не сумеет доказать его невиновность, пусть готовится принять смерть вместе с ним. И, повелев позвать одного из своих приближённых, приказал ему отправиться к месту совершения казней и от его имени передать тем, кто ими распоряжается, чтобы они приостановили исполнение приговора и чтобы Салардо, всё так же со связанными руками и с петлёй на шее, в сопровождении палача, был доставлен к нему. Когда Салардо предстал пред Маркизом, он по всему облику его понял, что Маркиз по-прежнему распалён гневом, и укрепил ещё больше свою гордую душу.
С бесстрастным и открытым лицом, свободным от малейшего выражения озабоченности, он сказал ему так: «Синьор мой, моя служба тебе и любовь, питаемая мною к твоей милости, не заслужили того оскорбления и позора, которые ты на меня обрушил, осудив на постыдную и бесславную смерть. И хотя раздражение, вызванное в тебе моим совершенно безрассудным поступком, если только его можно назвать безрассудным, повело к тому, что ты, вопреки природе своей, ожесточился против меня, всё же тебе не подобало, не выслушав моих объяснений, так скоропалительно осудить меня на смерть. Сокол, из-за мнимой гибели которого ты так неистово разгневался на меня, жив и ничего с ним не сталось, и я его взял не для того, чтобы его умертвить, и не ради того, чтобы нанести тебе оскорбление, но чтобы провести более надёжное испытание в соответствии с одним моим тайным замыслом, который сейчас станет тебе ясен». Подозвав Франсое, который тут же присутствовал, он попросил его принести сокола и вернуть его их дорогому и горячо любимому повелителю.
И он от начала до конца рассказал Маркизу о внушённых родительской любовью наставлениях своего старика-отца и о том, как они были нарушены им. Выслушав Салардо, слова которого исходили из сокровенных глубин его сердца, и увидев своего сокола ещё упитаннее и прекраснее прежнего, Маркиз онемел. Но, придя немного в себя и поняв, сколь ужасную ошибку он совершил, так неосмотрительно осудив на смерть своего ни в чём не повинного друга, он поднял полные слёз глаза и, пристально смотря Салардо в лицо, сказал: «Если бы ты мог, Салардо, проникнуть взглядом в глубь моего сердца, ты бы сразу увидел, что верёвка, которой всё ещё связаны твои руки, и петля, всё ещё лежащая вокруг твоей шеи, не причинили тебе такого горя, какое удручает меня, и что они не измучили тебя так, как мучают ныне меня. И я думаю, что, так тяжко обидев тебя, который с такой искренней преданностью любил меня и служил мне, я никогда больше не смогу жить радостным и довольным. И если бы можно было воротить уже сделанное, я воротил бы его ради себя самого.
Но, так как это, увы! невозможно, я приложу все доступные мне усилия, дабы вознаградить тебя за нанесённое оскорбление таким образом, что ты останешься мною доволен». Сказав это, Маркиз собственноручно снял петлю с шеи Салардо и развязал ему руки, обнял его с величайшей лаской и множество раз поцеловал, после чего, обняв его правой рукой, усадил рядом с собою. И Маркиз пожелал наложить удавку на шею Постумьо и воздать ему за мерзкое поведение, повесив его, но Салардо не допустил этого и, заставив Постумьо предстать перед ним, обратил к нему такие слова: «Постумьо, взращённый мною, как сын, ради господа с отроческих лет вплоть до нынешнего твоего возраста, право, не знаю — и про то ведает один бог, — как с тобой поступить. С одной стороны, мною движет любовь, которую я питал к тебе до этой поры, с другой — удерживает негодование, которое ты навлёк на себя своими дурными поступками. Первая хочет, чтобы я, как добрый отец, простил тебя, второе увещевает быть непримиримо жестоким к тебе. Что же мне делать? Если я дарую тебе прощение, на меня будут указывать пальцем; если же обрушу на тебя справедливую месть, то поступлю наперекор заповедям господним.
И чтобы не говорили, что я слишком жалостлив или слишком жесток, я изберу средний путь: я не покараю тебя телесно, но и не прощу до конца. Итак, возьми и унеси с собой петлю, которую ты надел мне на шею. Я тебе отдаю её в возмещение за моё имущество, которым ты хотел завладеть, и пусть она всечасно напоминает тебе обо мне и о твоём тяжком проступке, и ты будешь находиться настолько далеко от меня, чтобы ни одна весть о тебе не могла достигнуть моего слуха». Сказав это, Салардо прогнал прочь Постумьо, уготовив ему жалкий жребий, и никаких известий о нём никогда больше не было. А Теодора, как только до неё дошла весть, что Салардо освобождён, бежала из дому и, укрывшись в женском монастыре, в горести окончила свои дни. Вскоре после этого и Салардо, прослышав о смерти своей жены Теодоры, с дозволения Маркиза отбыл из Монферрато и возвратился в Геную, где безмятежно прожил ещё многие годы, раздав на угодные богу дела большую часть своего состояния и оставив себе лишь столько, сколько требовалось на жизнь.

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.