Приключения Тибо де ла Жакьера

Французская легенда

Богатый купец из Лиона, Жак де ла Жакьер, славился честностью и сумел озолотиться, не замарав свое имя; назначенный прево своего города, он щедро жертвовал на бедных и оказывал благодеяния всем.
Его сын, Тибо де ла Жакьер, был испечен из другого теста. Это был привлекательный юноша с дурным характером; он служил знаменосцем в королевской гвардии и рано научился буянить и бить стекла, соблазнять девиц и ругаться, как сам дьявол. В Париже, в Фонтенбло и в других королевских резиденциях только и разговоров было, что о беспутствах Тибо. Наконец король, а был это Франциск I, возмущенный неприглядным поведением молодого Тибо, отослал его обратно в Лион, дабы он исправился, поживя в отцовском доме. Добрый прево жил тогда на углу площади Белькур. Тибо встретили в родном доме с превеликой радостью и по случаю его прибытия устроили пир, на который позвали всех родственников и друзей. Все пили за здоровье Тибо и желали ему стать благочестивым и рассудительным христианином. Но эти сердечные пожелания рассердили Тибо; он наполнил вином золотой кубок и воскликнул:
— Дьявол меня забери! Осушая этот кубок, клянусь отдать ему свою кровь и душу, если когда-нибудь изменюсь!

При этих ужасных словах волосы у гостей встали дыбом. Одни сотворили крестное знамение, другие вскочили из-за стола. Тибо также поднялся и вышел проветриться на площадь Белькур, где нашел двух старых приятелей, таких же порочных, как и он сам. Он обнял и расцеловал их, повел в дом отца и начал пить с ними.
Тибо продолжал вести прежнюю беспутную жизнь, разбивая отцовское сердце. Добрый прево воззвал к святому Иакову, своему патрону, и решил поставить у его алтаря свечу стоимостью в десять ливров, украшенную двумя золотыми кольцами весом в пять марок каждое; но, приблизившись к алтарю, прево уронил свечу и опрокинул горевшую перед образом серебряную лампу. Он усмотрел в этих событиях дурное предзнаменование и в печали возвратился домой.
В тот день Тибо вновь развлекал своих друзей. Когда наступил вечер, они вышли прогуляться на площадь Белькур, а затем стали рыскать по улицам, надеясь на удачу. Вокруг было очень темно, и они не повстречали ни единой девушки или женщины. Тогда Тибо, наскучив одиночеством, громко вскричал:
— Дьявол меня забери! Клянусь кровью и душой — если появится здесь сама великая дьяволица, дочь Сатаны, я буду молить ее о любви, так разогрело меня вино!
Его речи не понравились друзьям, оказавшимся не столь закоренелыми грешниками, и один из них промолвил:
— Друг мой, вспомни о том, что дьявол — враг рода человеческого; он и без приглашения творит людям достаточно зла, и не к чему его призывать.
Но неисправимый Тибо отвечал:
— Как сказал, так и сделаю.
Миг спустя они увидели, как из соседней улицы вышла молодая дама, закутанная в покрывало, под которым угадывалось все очарование юности. За нею следовал арапчонок. Последний споткнулся, упал ничком и разбил свой фонарь. Молодая дама от испуга растерялась; Тибо подскочил к ней и учтиво предложил ей руку, говоря, что проводит ее до дома. Незнакомка согласилась, а Тибо, пройдя несколько шагов, обернулся к друзьям и тихо сказал:
— Как видите, тот, кого я призывал, недолго заставил себя ждать; что ж, доброй вам ночи.
Друзья поняли его намек и со смехом удалились.
Красавица оперлась на руку Тибо; арапчонок шел перед ними с потухшим фонарем. Сперва молодая дама казалась такой встревоженной, что с трудом могла идти; но мало-помалу она обрела уверенность и стала смелее опираться на руку своего кавалера, а порой, спотыкаясь в темноте, даже сжимала ее; Тибо же, поддерживая ее, иногда прижимал ее руку к сердцу, но проделывал это с всемерной осторожностью, не желая ее испугать.
Они шли так долго, что Тибо начало чудиться, будто они потеряли дорогу в лабиринте улочек Лиона; тем не менее, он был рад возможности провести больше времени в обществе заблудившейся красавицы. Ему хотелось, однако, узнать ее поближе, да и молодая дама выглядела усталой; он предложил ей сесть на каменную скамью у ворот какого-то дома. Она согласилась; Тибо уселся рядом, галантно завладел ее ручкой и в самых учтивых выражениях попросил ее рассказать, кто она такая. Молодая дама сперва оробела, но вскоре набралась смелости и поведала следующее:
— Имя мое — Орландина; по крайней мере, так называли меня люди, жившие вместе со мной в замке Сомбр, что в Пиренеях. Там не было никого, кроме моей глухой дуэньи, служанки, которая так заикалась, что ее можно было считать немой, и старого слепого привратника.
Дела у привратника было немного: ворота он открывал лишь раз в год, когда в замке появлялся господин, который брал меня за подбородок и говорил с моей дуэньей на непонятном мне бискайском наречии. По счастью, я научилась говорить прежде, чем меня отослали в замок, иначе, в компании двух моих подруг по заточению, так и осталась бы бессловесной. Привратника я видела лишь в те краткие минуты, когда он подавал нам обед через решетку единственного окна. Правда, моя глухая дуэнья зачастую кричала мне в уши какие-то моральные наставления, но я едва понимала их, точно сама была глухой, ибо она толковала мне о супружеских обязанностях, не объясняя, в чем состоит супружество. Служанка-заика также часто пыталась рассказать мне какую-нибудь историю, по ее уверению, очень забавную, но никогда не могла продвинуться дальше первой фразы и потому останавливалась и уходила, бормоча извинения, которые давались ей с таким же трудом, как сама история.
Я уже говорила о господине, раз в год приезжавшем повидать меня. Когда мне исполнилось пятнадцать, этот господин посадил меня в карету вместе с моей дуэньей. Вышли мы оттуда на третий день или, вернее, на третью ночь, так как было уже довольно темно. Какой-то незнакомец отворил дверцу кареты и сказал:
— Вы находитесь на площади Белькур; на углу дом прево Жака де ла Жакьера. Куда прикажете вас отвезти?
— Прикажите въехать в первые ворота за домом прево, — ответила моя дуэнья.
Тут Тибо насторожился, так как по соседству с ними в самом деле жил некий господин де Сомбр, слывший невероятным ревнивцем.
— Мы въехали в ворота, — продолжала Орландина. — Нас провели в просторные и богатые покои, а оттуда по витой лестнице в очень высокую башню, окна которой были затянуты толстым зеленым сукном. Башня была, однако, хорошо освещена. Дуэнья усадила меня в кресло и дала мне для развлечения мне свои четки, а сама вышла и заперла дверь на два оборота ключа.
Оставшись одна, я отбросила четки, взяла ножницы, висевшие у меня на поясе, и разрезала зеленую материю, закрывавшую окно. В соседнем доме я увидела другое окно, а сквозь него — ярко освещенную комнату, где пировали три кавалера и три молодые девушки. Они пели, пили, смеялись и целовали друг друга…
Орландина прибавила и другие подробности, а Тибо чуть не задохнулся от хохота, так как она описывала его позавчерашнюю пирушку с друзьями и тремя молодыми девицами из города.
— Я внимательно наблюдала за ними, — возобновила Орландина свой рассказ, — как вдруг услышала, что дверь отворяется. Я тут же схватилась за четки. Вошла моя дуэнья. Она взяла меня за руку и, ни слова не говоря, снова повела в карету. Ехали мы долго и остановились у последнего дома предместья. Дом тот казался всего-навсего хижиной, но внутри все было обставлено весьма красиво, в чем ты сам убедишься, когда арапчонок укажет нам дорогу — ибо я вижу, что он нашел огниво и зажег фонарь.
— Скажи, будь добра, потерявшаяся красавица, — прервал Тибо, целую ручку молодой дамы, — одна ли ты живешь в этом домике?
— Совсем одна, — ответила дама, — с этим арапчонком и моей дуэньей. Но не думаю, что дуэнья сегодня вернется домой. Господин, приказавший отвезти нас в хижину, два часа назад велел нам встретиться с ним у одной из его сестер; но поскольку он послал карету за священником, нам пришлось идти пешком. На улице один прохожий остановил нас, восхищаясь моей красотой; глухая дуэнья подумала, что он сказал мне какую-то грубость, и принялась поносить его. В ссору стали вмешиваться и оказавшиеся рядом люди. Я испугалась и убежала; арапчонок побежал за мной, упал и уронил фонарь; тогда-то, месье, я к своему счастью встретила вас.
Тибо собрался было ответить любезностью, как вдруг появился арапчонок с зажженным фонарем. Они двинулись в путь и дошли до одинокой хижины в конце предместья; арапчонок отпер дверь ключом, висевшим у него на поясе. Убранство хижины отличалось изысканностью, и среди драгоценных предметов обстановки выделялись кресла, обитые генуэзским бархатом с золотой бахромой, и кровать, крытая венецианским муаром. Но все это мало заинтересовало Тибо; он видел только прелестную Орландину.
Арапчонок приготовил ужин и накрыл на стол. Тибо заметил, что то был не ребенок, как ему показалось вначале, а старый черный карлик отвратительной наружности. Карлик принес на позолоченном блюде четырех аппетитных куропаток и бутылку превосходного вина. Тибо никогда не доводилось есть и пить ничего столь вкусного; по его жилам, казалось, заструился сверхъестественный огонь. Что же касается Орландины, то ела она немного, но все время посматривала на своего гостя, то бросая ему нежные и невинные взгляды, то всматриваясь в него такими лукавыми глазами, что молодой человек едва не терялся.
Наконец арапчонок пришел убирать со стола. Тогда Орландина взяла Тибо за руку и сказала:
— Как мы будем проводить вечер, прекрасный кавалер?.. Мне пришла в голову одна мысль: вон большое зеркало, давай смотреться в него, как я делала в замке Сомбр. Меня тогда очень забавляло, что дуэнья сложена иначе, чем я; а теперь хочется посмотреть, чем я отличаюсь от тебя.
Орландина поставила перед зеркалом два кресла, после чего расстегнула камзол Тибо и сказала:
— Шея у тебя, как моя, плечи тоже, — но грудь до чего непохожа! Год назад и моя была такой, но теперь она так выросла, что я ее прямо не узнаю. Сними же свой пояс… сбрось камзол… а для чего эти шнурки?
Тибо, совсем потеряв голову, понес Орландину на кровать, крытую венецианским муаром, и уже почитал себя счастливейшим из смертных. Но счастье длилось недолго… Незадачливый Тибо внезапно почувствовал, как в его чресла впились острые когти…
— Орландина! — воскликнул он.
Орландина исчезла. Вместо нее он сжимал в объятиях ужасное скопище жутких и невообразимых форм.
— Я не Орландина! — вскричало чудовище страшным голосом. — Я — Вельзевул!..
Тибо хотел было воззвать к Спасителю, но дьявол, угадав его намерение, схватил его зубами за горло и не позволил произнести святое имя…
Утром крестьяне, которые везли свои овощи на базар в Лионе, услыхали стоны, доносившиеся из заброшенной лачуги у дороги, которая служила местом свалки. Войдя туда, они увидели Тибо, распростертого на полуразложившейся туше… Крестьяне положили его в большую корзину и отвезли к лионскому прево. Бедный Жакьер узнал своего сына…
Тибо уложили в постель; вскоре он как будто стал приходить в себя. Затем он слабым голосом произнес:
— Откройте дверь этому святому отшельнику.
Сначала его никто не понял, но после дверь открыли и увидали почтенного монаха. Тот вошел и попросил оставить его наедине с Тибо. Долго слышались увещевания отшельника и вздохи несчастного молодого человека. Когда все стихло, дверь открыли. Отшельник исчез, а Тибо лежал на кровати мертвый с распятием в руках…

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.