Бесовская проделка

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Летом года жэнь-чжэнь слуга Лю-сы попросил отпуск, чтобы проводить родителей. Сам он правил волом, а жена сидела в телеге. Отъехали от дома на тридцать-сорок ли, было уже за полночь, как вдруг вол остановился, не желая сделать дальше ни шагу.
Из телеги послышался голос жены:
— Перед волом — бес, голова огромная, как кувшин!
Лю пригляделся, видит — черная женщина небольшого роста, на голове поломанная плетенка для кур, приплясывает и говорит: «Ну иди же, иди!»
В испуге Лю повернул телегу назад, но женщина снова забежала перед волом и повторяла: «Иди же, иди!»
Так повторялось несколько раз, пока не прокричал петух. Тогда женщина перестала плясать и засмеялась:
— Ночью прохладно, делать мне нечего, вот я и решила скоротать с вами время. Пошутили, а теперь я пойду, только не вздумайте меня ругать, как уйду: обругаете, я вернусь. Плетенку для кур я взяла в чьем-то доме в бывшей моей деревне, отдам ее вам.
Кинула плетенку в телегу и исчезла.
Доехали они домой, когда было уже светло. И муж и жена — оба были почти без сознания, как пьяные. Вскоре жена заболела и умерла, а Лю-сы все не мог усидеть на месте, где-то бродил, на человека стал непохож.
Видно, виной тому бесовская проделка!

Жизнь и деяния блаженного Симеона столпника. Подвиги Симеона в монастыре

Византийская легенда

Святой жил в монастыре, подчиняясь всем, всеми любимый и исполняя монастырское правило. Однажды он вышел из монастыря и видит у колодца, откуда черпали воду, бадью с веревкой. Отвязав веревку, Симеон идет в уединенное место и обвязывает все свое тело этой веревкой, надевает поверх власяной стихарь и, вернувшись в монастырь, говорит братьям: «Я пошел за водой и не нашел на бадье веревки». Братья говорят ему: «Молчи, чтоб не донесли архимандриту». Никто не знал, что он под одеждой обвязался этой веревкой и так ходил с нею год и больше. А веревка въелась в мясо и глубоко ушла в загнившую плоть праведника. И от злосмрадия веревки никто не мог стать рядом и никто не узнал этой тайны. Постель же Симеона кишела червями, и никто не знал об этом. Получая еду, святой тайно ото всех отдавал ее нищим. В один из дней какой-то монах выходит из монастыря и застает его за тем, как он раздавал нищим свой хлеб и бобы. Вся братия постилась до вечера, а святой Симеон вкушал только по воскресениям; Один из монахов донес на него архимандриту, говоря: «Обращаюсь к твоей святости — этот человек хочет уничтожить монастырь, т. е. правило, которое ты нам дал». Архимандрит говорит ему: «Как же он хочет уничтожить правило?». Монах говорит ему: «Нами принято поститься до вечера, а он вкушает только по воскресеньям и каждый день тайно отдает получаемый им хлеб и бобы нищим. Не только это. От тела его исходит невыносимый смрад, так что никому нет возможности стать рядом, а постель его кишит червями, и мы не можем это вынести. Но если тебе угодно, держи его здесь, а мы уйдем, или отпусти его туда, откуда он пришел».
Архимандрит, услышав это, был поражен. Он осматривает постель его и видит, что она кишит червями, и от злосмрадия он не мог там стоять. Архимандрит говорит: «Вот и новый Иов». И, призвав Симеона, говорит ему: «Что это ты сделал, человече? Откуда этот смрад твой? Зачем смущаешь братьев, зачем нарушаешь монастырское правило? Уж не призрак ли ты? Ступай прочь и умри вдали от нас. Через тебя, быть может, я, несчастный, впал в искушение. Ведь если бы ты был правдивый человек, сын благомысленных родителей, ты бы сказал нам, кто отец твой и твоя мать и какого ты рода и откуда пришел сюда?». Выслушав это, святой смотрел в землю и молчал, не произнося ни слова, и слезами его оросилось место, где он стоял. Архимандрит пришел в сильный гнев и говорит монахам: «Разденьте его, чтобы нам посмотреть, откуда оно, это злосмрадие». Как ни старались, не смогли они раздеть его, потому что гиматий приклеился к загноившейся плоти. Три дня монахи не переставали кропить святого теплой водой с елеем и тогда только с великой мукой сумели раздеть его, и то так, что вместе с гиматием содрали сгнившее мясо. И тут обнаруживают, что в тело его веревка вошла так глубоко, что остался только самый ее конец, числа же червей нельзя себе и представить. Все монахи поразились ему, глядя на эту неисцелимую язву, и про себя рассуждали, как и каким способом им снять веревку. А святой Симеон восклицал, говоря: «Уступите, почтенные мои братья, дайте так умереть мне, псу смердящему. По делам моим заслужил я такую долю. Всякая неправда и любостяжание вместе со мной родились, ибо я — море прегрешений». А монахи и архимандрит плакали, глядя на ту его неисцелимую язву. И архимандрит спрашивает его: «Тебе нет еще восемнадцати годов, какие же у тебя грехи?». Святой Симеон говорит ему: «Пророк Давид речет: «Вот я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя». Подобным всему этому и я облачен». Архимандрит изумился разумному его ответу, тому, что простой поселянин так проникся страхом божиим. Он позвал двух врачей; а те с большими трудами и муками, так что можно было подумать, что Симеон уже умер, сняли с него веревку и, ухаживая за ним пятнадцать дней, помогли ему. Тогда архимандрит говорит ему: «Вот, дитя, ты теперь стал здоров. Уходи, куда хочешь».
Тогда святой Симеон покидает монастырь.

Кытгы

Сказка чукчей

Арельпыно пеший убегал от врагов вместе с дочерью. Это было поздней осенью. Ночью в темноте со скалы кувырком упал. Сломал себе ногу. Заметила дочь, как он кувыркался по склону. Слезла потихонечку со скалы, прыгнула. Когда очутилась внизу, позвала отца:
— Где-е ты, оте-ец?
Отец говорит:
— Здесь я! Только вот, наверное, ногу себе сломал.
Дочь говорит:
— Что же мне с тобой делать?
Отец отвечает:
— Убей-ка меня, а то я буду мучиться. Да и хлопот от меня будет много. Когда убьешь меня, тут же захоронишь. Потом иди в керекские селения. Пусть там тебя прячут. Выроют перед пологом ямку, там и будешь прятаться. Пусть не говорят о тебе Кунлелю. Если кто из кереков захочет тебя в жены взять, не отказывайся.
Убила она отца, похоронила, пошла к керекам. Пришла к ним. Говорит:
— Я к вам прибежала. Когда мы убегали от врагов, отец сломал ногу и научил меня, что делать. Сказал: «Убей меня здесь». И еще сказал: «Придешь к ним, пусть выроют тебе перед пологом яму, где ты сможешь прятаться». Еще сказал: «Пусть о тебе не говорят Кунлелю». И прибавил: «Если там будут свататься, не отказывайся».
Поверили кереки. Вырыли ей возле полога яму, приготовили место, где прятаться.
Так она и жила. Женился на ней один керек. Она там и родила в яме. Родила девочку. А когда стали враги приближаться, убежала. Куда ни придет, везде ее прячут. Опять на ней кто-нибудь женится. И опять она родит. Как только родит, говорит тамошним:
— Никогда вам не победить Кунлелю. Давайте-ка лучше перестанем воевать! Хватит! Пусть все люди живут в мире! Ведь Кунлелю и его товарищи ловкие, ничего вы с ними не сделаете. Пусть люди дружат!
Когда обошла она всю землю, только тогда наступил мир. Куда бы она ни приходила, женились на ней, а она рожала.
Обошла всю землю. И прекратилась война. Прославилась Кытгы, сестра Кунлелю. Стали ее называть «Кытгы — создающая». Кыгты не любила войны. Все.

История о проклятой, восставшей из мертвых

Перуанская легенда

В одном городе в Перу внезапно умерла шестнадцатилетняя девушка по имени Катерина, повинная во многих грехах и святотатственных деяниях. Стоило ей умереть, как тело ее начало испускать такое зловоние, что его невозможно было оставить в доме; пришлось вынести труп наружу, дабы избавиться от неприятного запаха.
Тотчас раздались звуки, похожие на вой стаи собак. Лошадь, обыкновенно очень смирная, стала биться в стойле и топать копытами, и попыталась оборвать веревку, которой была привязана, как если бы кто-то мучил ее и яростно колотил.
Немного спустя молодой работник, который прилег отдохнуть, почувствовал, как его кто-то с силой потянул за руку, а затем он был сброшен с кровати на пол. В тот же день служанка ощутила удар в плечо, нанесенный невидимой рукой, и после несколько недель ходила с синяками.
Все эти нападения приписали злобе покойной Катерины; ее поспешили похоронить, надеясь, что она никогда не восстанет из мертвых. Но через несколько дней послышался громкий треск черепицы и ломающихся кирпичей; при свете дня привидение незримо проникло в комнату, где находилась хозяйка и прочие домочадцы. Призрак схватил за ногу служанку, которую ранее ударил, и стал на глазах у всех волочить ее по комнате, причем никто из собравшихся не видел, кто же так издевался над бедняжкой.
Несчастная девушка, сделавшаяся, по всему судя, излюбленной жертвой покойницы, пошла на следующий день в верхнюю комнату за кое-какой одеждой и столкнулась лицом к лицу с Катериной; последняя, поднявшись на цыпочки, тянулась к стоявшему на полке горшку. Девушка бросилась бежать, но привидение схватило горшок, погналось за ней и с силой швырнуло в нее свой снаряд. Хозяйка услышала шум, поспешила наверх, увидела дрожавшую от страха служанку, разбившийся на тысячи осколков горшок — и была в свою очередь вознаграждена обломком кирпича, к счастью, не причинившим ей вреда.
День спустя, собравшись вместе, домочадцы заметили, что распятие, надежно прикрепленное к стене, было сорвано и разломано на три части. Решено было изгнать призрак, однако тот долго еще продолжал свои злобные выходки и избавиться от него оказалось весьма трудно.

Пасечник

Басня Эзопа

Какой-то человек пришел на пасеку, когда пасечника не было, и унес с собой соты и мед. Вернулся пасечник, увидел, что ульи пустые, остановился и начал их осматривать. А пчелы прилетели с поля, заметили его и стали жалить. И пасечник, больно искусанный, сказал им: «Негодные вы твари! Кто украл ваши соты, того вы отпустили, не тронув, а меня, кто о вас же заботится, кусаете!»
Так иные люди, не умея разобраться, от врагов не защищаются, а друзей отталкивают как злоумышленников.

Старый кот и мыши

Кабардинская сказка

Жил-был старый-престарый Кот. Выпали у него все зубы, глаза стали совсем плохо видеть. Не мог он больше ловить Мышей.
А Мыши совсем осмелели: бегали прямо перед его носом, иногда даже задевали его своими хвостами, хозяйничали в доме, грызли всё подряд.
Крепко задумался старый Кот. Думал он, думал и решил хитростью разделаться разом со всеми Мышами.
Несколько дней караулил старый Кот и наконец поймал маленького Мышонка.
— Спасите, спасите, съест меня старый Кот! — пищал Мышонок.
Услышали Мыши его крик и в страхе разбежались.
— Не пищи, не съем я тебя, — сказал старый Кот. — Если б и хотел, то не смог бы: зубы у меня выпали, глаза ослепли. Видно, смерть близка. Честью хочу я ваше мышиное племя просить, чтоб простили мне всё зло, которое я вам причинил. Хочу помереть с чистой совестью!
С этими словами Кот отпустил Мышонка.
Не помня себя от радости, Мышонок кинулся в норку.
— Каким чудом ты вырвался целым и невредимым? — удивились Мыши.
— Старый Кот сам меня отпустил, — ответил Мышонок. — Он хочет, чтобы мы простили его за всё зло, что он нам причинил. Стар он стал, зубы у него выпали, глаза ослепли. Видно, смерть его близка.
— Не верьте Коту, не верьте! Он хочет нас съесть! — закричали одни.
— А может, и правда старого совесть замучила: отпустил же он невредимым маленького Мышонка! — закричали другие.
— Пойдём, простим Коту всё и скажем, чтоб больше нас не трогал.
Вылезли Мыши из подполья, а старый Кот уже поджидает их.
— Знаете ли вы, что из мешка можно сверху достать всё, что в нём есть? — спрашивает Кот.
— Как не знать, знаем, знаем! — ответили Мыши.
— Так зачем же вы снизу в мешке дыру прогрызаете? — снова спросил старый Кот и, не дожидаясь ответа, бросился на глупых Мышей и передавил всех до одной.

Репа

Немецкая сказка из «Детских и домашних сказок» братьев Гримм

Жили два брата, и оба были солдаты, но один из них был богат, а другой беден. Вот и задумал бедный от своей бедности отделаться, бросил службу и пошел в землепашцы. Вспахал, взборонил свое поле и засеял его семенем репы. Семя взошло, и выросла на поле между другими одна репина — пребольшая, прекрепкая и претолстая, и все еще росла… Ну, право, ее можно было бы назвать царицей над всеми репами, потому что такой другой еще никогда не бывало, да вряд ли и будет.
Под конец она уже так разрослась, что одна могла собою заполнить целую повозку, и ту два вола еле тащили, и поселянин сам не знал, что ему с тою репою делать, и на счастье ли ему или на несчастье она такою уродилась.
Стал он раздумывать: «Продать ее — немного за нее получишь, а самому ее есть — так я и от других, мелких реп сыт буду… Разве вот что! Не поднести ли мне ее королю в подарок?»
Вот и взвалил он ее на повозку, впряг двух волов, привез репу ко двору и подарил королю.
«Что это за диковинка такая? — сказал король.  — Видал таки я много дивного на своем веку, но такого чудища никогда не видывал. Из каких семян такая репища уродиться могла? Или уж это тебе одному удача, и ты уж один такой счастливчик?» — «О нет, — сказал поселянин, — счастливчиком я никогда не был: я просто бедняк-солдат; нечем мне было питаться, вот и покинул я службу и принялся землю пахать. Есть у меня и еще брат, богатый, и вам, государь, он известен; а у меня ничего нет, вот и забыт я всеми».

Читать дальше

«Тебе, коршун, не удастся скушать печенку 
со смаком: ведь рецепт-то у меня!»

Турецкий анекдот

Купил однажды Ходжа Насреддин печенку. Дорогой встретился ему приятель и спрашивает: «Как ты ее приготовишь?» — «Да обыкновенно», — заметил Ходжа. «Нет, —возразил человек, — можно печенку великолепно изготовить; вот я тебе сейчас объясню, ты так и сделай». — «Трои объяснения не удержатся у меня в голове, — сказал Ходжа, — напиши на бумаге, и тогда буду я глядеть на бумажку и приготовлю». Человек написал и вручил бумажку Ходже. Когда Ходжа Насреддин, погруженный в приятные думы, вызванные наставлением, шел домой, коршун выхватил у него печенку и взвился в поднебесье. Ходжа, не обнаруживая беспокойства, показал коршуну бумажку, которую держал в руке, и сказал: «Напрасно, тебе все равно не удастся скушать печенку со смаком: ведь рецепт-то у меня!»

Как крестьянин старосту обманул

Бирманская сказка

В округе города Чаусхе жил человек по имени Ба Шин. Он прославился умением врать и обманывать.
И вот как-то раз о Ба Шине узнал староста одной ближней деревни. Ему захотелось проверить, так ли уж искусен в обмане этот Ба Шин. Староста управлял не только своей, но и другими деревнями, в том числе той, где жил обманщик. Поэтому староста приказал одному из своих слуг:
— Возьми двух лошадей и привези ко мне этого человека.
Слуга сел на одну лошадь, другую привязал сзади и отправился за Ба Шином. Подъехав к дому Ба Шина, он закричал:
— Собирайся скорее, тебя зовет господин староста!
Испугался Ба Шин, но спорить не посмел. Сел на лошадь и поехал к старосте. Староста важно сидел на стуле возле своего дома.
Ба Шин с уважением поклонился ему.
— А, это ты! Я слышал, что ты здорово умеешь врать, — сказал староста, — правда ли это?
— Нет, это не так, господин староста, — почтительно отвечал Ба Шин.
— Я вижу, что ты тоже слышал обо мне!
— Да, — отвечал Ба Шин, — я слышал ваше имя, господин староста.
— Вот видишь, — сказал староста, — твоё имя известно людям и моё имя известно. Вот я и хочу, чтобы ты доказал мне, что умеешь врать. Если тебе удастся обмануть меня, я не стану тебя наказывать, а даже исполню твоё желание.
Ба Шин задумался, потом сказал:
— Разреши мне говорить.
— Говори, говори, — отвечал староста.
— В такой простой и грязной одежде я не смогу обмануть тебя — я ведь не знал, зачем ты зовешь меня, очень спешил и не успел переодеться. Позволь мне сменить одежду.
— Об одежде не беспокойся, — сказал староста и велел жене принести корзину с одеждой.
— Выбирай, что тебе нравится, — сказал староста.
Ба Шин выбрал самый красивый и дорогой наряд из тех, что были в корзине.
— А теперь думай, как меня обмануть, не то отправлю тебя в тюрьму, — приказал староста. — Однако уже время обедать. Пообедай и ты со мной.
Вскоре после обеда староста сказал:
— Теперь самое время отдохнуть. Я всегда сплю после обеда. Иди и ты со мной.
А когда староста уснул, Ба Шин вывел из конюшни самую красивую лошадь и ускакал на ней в свою деревню.
— Ба Шин, где ты? — закричал староста, как только проснулся.
Слуга рассказал ему, что Ба Шин уехал на самой красивой лошади.
— Верни его немедленно. Пусть он обманет меня, — приказал староста.
— Ба Шин, — закричал слуга старосты, подходя к дому, — тебя зовет староста, ты должен обмануть его!
Но Ба Шин даже не поднялся с кровати.
— Если я еще раз обману его, то от его дома останутся только столбы, — ответил Ба Шин. — А если староста хочет получить обратно свою лошадь, пусть пришлет мне полтора пейта монет.
Так как староста обещал выполнить желание Ба Шина, если тот его обманет, то пришлось старосте отдавать полтора пейта монет.

Буренушка

Русская сказка

Не в каком царстве, не в каком государстве был-жил царь с царицею, и была у них одна дочь, Марья-царевна. А как умерла царица, то царь взял другую жену, Ягишну. У Ягишны родилось две дочери: одна — двоеглазая, а другая — троеглазая. Мачеха не залюбила Марьи-царевны, послала ее пасти коровушку-буренушку и дала ей сухую краюшку хлебца.
Царевна пошла в чистое поле, в праву ножку буренушке поклонилась — напилась-наелась, хорошо срядилась; за коровушкой-буренушкой целый день ходит, как барыня. День прошел, она опять поклонилась ей в праву ножку, разрядилась, пришла домой и краюшку хлеба назад принесла, на стол положила. «Чем сука жива живет?» — думает Ягишна; на другой день дала Марье-царевне ту же самую краюшку и посылает с нею свою большую дочь. «Присмотри, чем Марья-царевна питается?»
Пришли в чистое поле; говорит Марья-царевна: «Дай, сестрица, я поищу у тебя в головке». Стала искать, а сама приговаривает: «Спи-спи, сестрица! Спи-спи, родима! Спи-спи, глазок! Спи-спи, другой!» Сестрица заснула, а Марья-царевна встала, подошла к коровушке-буренушке, в праву ножку поклонилась, напилась-наелась, хорошо срядилась и ходит весь день как барыня. Пришел вечер; Марья-царевна разрядилась и говорит: «Вставай, сестрица! Вставай, родима! Пойдем домой». — «Охти мне! — взгоревалась сестрица. — Я весь день проспала, ничего не видела; теперь мати забранит меня!»
Пришли домой; спрашивает ее мати: «Что пила, что ела Марья-царевна?» — «Я ничего не видела». Ягишна заругалась на нее; поутру встает, посылает троеглазую дочерь: «Поди-ка, — говорит, — погляди, что она, сука, ест и пьет?» Пришли девицы в чистое поле буренушку пасти; говорит Марья-царевна: «Сестрица! Дай я тебе в головушке поищу». — «Поищи, сестрица, поищи, родима!» Марья-царевна стала искать да приговаривать: «Спи-спи, сестрица! Спи-спи, родима! Спи-спи, глазок! Спи-спи, другой!» А про третий глазок позабыла; третий глазок глядит да глядит, что робит Марья-царевна. Она подбежала к буренушке, в праву ножку поклонилась, напилась-наелась, хорошо срядилась; стало солнышко садиться — она опять поклонилась буренушке, разрядилась и ну будит троеглазую: «Вставай, сестрица! Вставай, родима! Пойдем домой».
Пришла Марья-царевна домой, сухую краюшку на стол положила. Стала мати спрашивать у своей дочери: «Что она пьет и ест?» Троеглазая все и рассказала. Ягишна приказывает: «Режь, старик, коровушку-буренушку». Старик зарезал; Марья-царевна просит: «Дай, дедушка родимый, хоть гузённую кишочку мне». Бросил старик ей гузённую кишочку; она взяла, посадила ее к верее — вырос ракитов куст, на нем красуются сладкие ягодки, на нем сидят разные пташечки да поют песни царские и крестьянские.
Прослышал Иван-царевич про Марью-царевну, пришел к ее мачехе, положил блюдо на стол: «Которая девица нарвет мне полно блюдо ягодок, ту за себя замуж возьму». Ягишна послала свою большую дочерь ягод брать; птички ее и близко не подпускают, того и смотри — глаза выклюют; послала другую дочерь — и той не дали. Выпустила, наконец, Марью-царевну; Марья-царевна взяла блюдо и пошла ягодок брать; она берет, а мелкие пташечки вдвое да втрое на блюдо кладут; пришла, поставила на стол и царевичу поклон отдала. Тут веселым пирком да за свадебку; взял Иван-царевич за себя Марью-царевну, и стали себе жить-поживать, добра наживать.
Долго ли, коротко ли жили, родила Марья-царевна сына. Захотелось ей отца навестить; поехала с мужем к отцу в гости. Мачеха обворотила ее гусынею, а свою большую дочь срядила Ивану-царевичу в жены. Воротился Иван-царевич домой. Старичок-пестун встает поутру ранехонько, умывается белехонько, взял младенца на руки и пошел в чистое поле к кусточку. Летят гуси, летят серые. «Гуси вы мои, гуси серые! Где вы младёного матерь видали?» — «В другом стаде». Летит другое стадо. «Гуси вы мои, гуси серые! Где вы младёного матерь видали?» Младёного матерь на землю скочила, кожух сдернула, другой сдернула, взяла младенца на руки, стала грудью кормить, сама плачет: «Сегодня покормлю, завтра покормлю, а послезавтра улечу за темные леса, за высокие горы!»
Старичок пошел домой; паренек спит до утра без разбуду, а подмененная жена бранится, что старичок в чистое поле ходит, всего сына заморил! Поутру старичок опять встает ранехонько, умывается белехонько, идет с ребенком в чистое поле; и Иван-царевич встал, пошел невидимо за старичком и забрался в куст. Летят гуси, летят серые. Старичок окликивает: «Гуси вы мои, гуси серые! Где младёного матку видали?» — «В другом стаде». Летит другое стадо: «Гуси вы мои, гуси серые! Где вы младёного матерь видали?» Младёного матерь на землю скочила, кожу сдернула, другую сдернула, бросила на куст и стала младёного грудью кормить, стала прощаться с ним: «Завтра улечу за темные леса, за высокие горы!»
Отдала младенца старику. «Что, — говорит, — смородом пахнет?» Хотела было надевать кожи, хватилась — нет ничего: Иван-царевич спалил. Захватил он Марью-царевну, она обвернулась скакухой, потом ящерицей и всякой гадиной, а после всего веретёшечком. Иван-царевич переломил веретёшко надвое, пятку назад бросил, носок перед себя — стала перед ним молодая молодица. Пошли они вместе домой. А дочь Ягишны кричит-ревет: «Разорительница идет! Погубительница идет». Иван-царевич собрал князей и бояр, спрашивает: «С которой женой позволите жить?» Они сказали: «С первой». — «Ну, господа, которая жена скорее на ворота скочит, с той и жить стану». Дочь Ягишны сейчас на ворота взлезла, а Марья-царевна только чапается, а вверх не лезет. Тут Иван-царевич взял свое ружье и застрелил подмененную жену, а с Марьей-царевной стал по-старому жить-поживать, добра наживать.