Четыре дочери Рикардо, короля Фив

У Рикардо, короля Фив, четыре дочери; одна из них пускается странствовать по свету и, нося имя Костанцы, называет себя Костанцо; она попадает ко двору короля Вифинии Какко, который за многие совершённые ею деяния берёт её в жёны

Итальянская новелла из «Приятных ночей» Страпаролы

В Фивах, знаменитейшем городе Египта, изукрашенном общественными и частными зданиями, окружённом плодородными землями с золотящимися на них созревающими хлебами, богатом чистейшей проточной водой и изобилующем всем тем, что подобает иметь славному городу, царствовал в минувшие времена король, которого звали Рикардо, — человек просвещённый, глубочайших познаний и высокой доблести. Желая иметь наследников, он взял себе женой Валериану, дочь шотландского короля Марлиано, женщину, поистине совершенную, редкостную красавицу и вообще очень приятную, которая родила ему трёх дочерей примерного добронравия, прелестных и прекрасных, как розы в ранний утренний час. Одна из них носила имя Валенции, другая — Доротеи, третья — Спинеллы. Видя, что жена его Валериана в таких годах, когда больше не сможет рожать детей, а три дочери пришли в такой возраст, когда надлежит иметь мужа, Рикардо рассудил выдать всех трёх достойным образом замуж и ради этого разделить своё королевство на три равные части, определив каждой из дочерей по части и удержав за собой лишь столько, сколько достало бы на содержание его самого, челяди и двора. И как он про себя решил, так по своему решению и исполнил.
Итак, выдав своих дочерей за трёх могущественных властителей: одну — за короля Скардоны, другую — за короля готов, третью — за короля Скифии — и определив каждой из них в приданое одну из трёх частей своего королевства, а также удержав за собой лишь самую ничтожную долю его, дабы было чем удовлетворить наиболее насущные свои нужды, добрый король со своей обожаемой супругой Валерианой поживал себе в почёте и мире. Случилось, однако, что по миновании немногих лет королева, от которой король больше не ждал потомства, зачала и, когда приспела пора родить, родила прелестнейшую девочку, ставшую для короля не менее желанной и пришедшуюся ему не менее по сердцу, чем три первые дочери. Но для королевы она была не очень-то желанной и родившейся не очень-то кстати и не потому, чтобы она питала к ней неприязнь, а потому, что королевство было уже поделено на три части и не предвиделось ни малейшей возможности выдать её достойным образом замуж; тем не менее королева пожелала растить её не иначе, чем подобает принцессе: она препоручила её надёжной кормилице, строжайше наказав неустанно печься о ней, наставляя её и прививая ей благородные и похвальные нравы, подобающие прелестному и милому ребёнку. Девочка, которую нарекли Констанцей, день ото дня становилась всё краше и благонравнее и с лёгкостью схватывала любое преподанное её разумной наставницей указание. Достигнув двенадцати лет, Костанца умела уже хорошо вышивать, петь, играть на музыкальных инструментах, танцевать и делать всё то, что почитается необходимым и пристойным для знатной женщины. Не довольствуясь этим, она предалась всей душой сочинительству и увлеклась ям так горячо, находя в нём столько радости и наслаждения, что проводила за ним не только дни, но и ночи, упорно добиваясь отменного изящества и изысканности своих творений. Кроме того, Констанца, как будто она была не женщиной, но доблестным и ловким мужчиной, усердно принялась за изучение военного дела, объезжая коней, фехтуя, сражаясь на турнирах, причём чаще всего бывала победительницей на них, удостоиваясь триумфов, совершенно таких же, какими награждают рыцарей, достойных всяческой славы. Из-за всего этого, взятого в совокупности, и за каждое своё качество само по себе Костанца была безгранично любима королём, королевой и решительно всеми.
Понемногу она достигла брачного возраста, и, так как король не владел больше ни подвластными ему землями, ни сокровищами, чтобы с честью выдать её замуж за какого-нибудь могущественного монарха, он немало сокрушался и частенько делился своими заботами с королевой. Но дальновидная и рассудительная королева, понимавшая, что добродетели её дочери таковы и столь исключительны, что нет другой женщины, которая могла бы ими с нею сравниться, оставалась невозмутимой и безмятежной и мягкими, ласковыми словами убеждала короля не тревожиться и нисколько не беспокоиться, ибо какой-нибудь могущественный владетельный князь, воспламенённый любовью к ней за её выдающиеся качества, не остановился перед тем, чтобы взять её в жены и бесприданницей. Прошло немного времени, и к их дочери стали свататься многие доблестные синьоры, среди которых был также Брунелло, сын великого маркиза Вивьенского. Тогда король с королевой призвали дочь, и, после того как они удалились в один из покоев и сели, король сказал: «Костанца, возлюбленная дочь моя, пришла пора отдать тебя замуж, и мы приискали тебе в мужья юношу, которым ты будешь довольна.
Это сын великого маркиза Вивьенского, нашего приближённого, и зовут его Брунелло; он красивый, благоразумный юноша высокой доблести, чьи отважные деяния уже успели прославиться на весь мир. К тому же он не просит у нас ничего иного, как только доброго расположения нашего и твоей несравненной особы, которую ценит превыше всяких владений и всяких сокровищ. Ты знаешь, дочь моя, что из-за бедности нашей мы не можем найти тебе более знатного мужа. А посему удовольствуйся тем, в чём состоит наша воля». Девушка, которая отличалась рассудительностью и была горда своим высоким происхождением, внимательно выслушала сказанное отцом и, нисколько не медля с ответом, произнесла следующие слова: «Священный венец, чтобы ответить на ваше высокочтимое предложение, нет надобности произносить длинные речи; скажу лишь самое важное. Прежде всего приношу вам превеликую благодарность, которой переполнено моё сердце, за доброту и заботливость, с какими вы отнеслись ко мне, приискивая для меня мужа, хоть я у вас и не просила его.
Далее, со всею почтительностью смиреннейше заявляю, что не собираюсь запятнать череду моих предков, которые во все времена были знамениты и славны; не хочу осквернить и вашу корону, взяв себе мужем того, кто ниже нас саном. Вы породили, возлюбленный отец мой, четырёх дочерей; трёх из них вы почётнейшим образом выдали замуж за трёх могущественных монархов, дав им в приданое несметные сокровища и обширнейшие владения; и неужто меня, которая всегда была послушна вам и вашим велениям, вы хотите сочетать столь низменным браком? Итак, скажу в заключение: я не склонна брать себе мужа, если он не будет, как у трёх старших сестёр, властителем, подобающим моей особе». И распростившись с королём и королевой, причём при расставании все они пролили обильные горючие слёзы, она вскочила на сильного, выносливого коня и одна-одинёшенька покинула Фивы, направив путь туда, куда её повлекла судьба. Скача наудачу, Костанца сменила имя и из Костанцы превратилась в Костанцо; она оставила позади себя бесчисленные горы, озера, болота, повидала многие страны, наслушалась всевозможных языков и наречий и насмотрелась на повадки и обычаи многих народов, которые жили не как люди, а наподобие диких зверей.
Наконец, как-то, когда солнце стало уже склоняться к закату, она добралась до знаменитого и славного города, прозывавшегося Костанцей, которым правил тогда король Вифинии Какко и который был столицей этой страны. Въехав в город, она принялась рассматривать величественные дворцы, прямые и широкие улицы, быстрые и многоводные реки, прозрачные и чистые ключи и, оказавшись на площади, увидела просторный и высокий королевский дворец, колонны которого были из великолепного мрамора, порфира и серпентинита. Устремив взгляд чуть повыше, она заметила короля, который стоял аа балконе, господствовавшем надо всей этой площадью, и, обнажив голову, почтительно ему поклонилась. Увидев перед собою столь милого и прелестного юношу, король повелел окликнуть его и привести к нему. И когда юноша предстал перед ним, король спросил, откуда он прибыл и как его имя. Весело и приветливо улыбаясь, юноша отвечал, что, преследуемый завистливой и непостоянной судьбой, он прибыл из Фив и что имя его Костанцо; к этому он добавил, что охотно нанялся бы к какому-нибудь доброму дворянину, чтобы служить ему, как и должно, преданно и беззаветно.
Король, которому понравилась внешность юноши, сказал ему так: «Уже из-за одного того, что ты зовёшься именем моего города, я хочу, чтобы ты находился при моём дворе, не неся никаких прочих обязанностей, как только состоя при моей особе». Юноша, который о большем не мог и мечтать, сначала поблагодарил короля и, отныне видя в нём своего господина, заявил о своей готовности беспрекословно, насколько это ему по силам, выполнять все его повеления. Итак, находясь при короле для услуг, Костанцо служил ему так умело и с такой ловкостью, что всякий, кому доводилось увидеть, как он справляется со своим делом, был поражён и просто диву давался. Приметив изящнейшие телодвижения, похвальную учтивость и безупречные нравы Костанцо, королева начала внимательнее присматриваться к нему и кончила тем, что возгорелась такой пылкой любовью к юноше, что ни о чём ином, как только о нём, не думала напролёт дни и ночи, и она стала с такой настойчивостью бросать на него нежные и влюбленные взгляды, что не только он, но и крепкий кремень и твёрдый алмаз и те не могли бы устоять перед ними.
И вот, любя Костанцо с таким жаром сердца, королева ничего так пламенно не желала, как иметь его постоянно перед глазами, и, когда выдался как-то случай побеседовать с ним наедине, она спросила его, не пожелает ли он перейти к ней на службу, ибо, служа ей, кроме жалованья, которое ему полагалось бы, он приобретёт не только благосклонность всего двора, но также его глубочайшее уважение и почтение. Смекнув, что слова, слетавшие с уст королевы, были внушены ей не чем иным, как любовным томлением, и, понимая, что, будучи женщиной, королева не может насытить, как ей того бы хотелось, своё жадное и необузданное влечение, Костанцо с невозмутимым и ясным лицом смиренно ответил: «Сударыня, с моим господином и вашим супругом меня связывают такие узы, что я совершил бы, как мне кажется, по отношению к нему величайшую низость, если бы отступился от повиновения ему и его воле. Посему простите меня, синьора, если вы не найдёте во мне согласия и готовности предоставить себя в ваше распоряжение; ведь я намерен служить моему господину до конца дней своих и ничего так не жажду, как только того, чтобы он был доволен моею службой». Засим, откланявшись королеве, он удалился.
Королева, хорошо зная, что одним ударом крепкий дуб не повалишь наземь, множество раз с превеликими ухищрениями и немалым искусством тщилась перетянуть юношу к себе на службу. Но, несгибаемый и неколебимый, он, точно высокая башня, на которую обрушиваются свирепые ветры, нисколько не поддавался. Видя это, королева сменила горячую и пылкую любовь к юноше на такую жгучую и смертельную ненависть, что не могла больше смотреть на него. Страстно желая его погубить, она дни и ночи стала думать только о том, как бы убрать его с глаз долой, но боялась короля, зная, как тот любит и ценит Костанцо. В стране Вифинии бесчинствовала в то время порода существ, которые от середины туловища и выше имели человеческий облик, хоть рога и уши были у них как у животных. Но от середины туловища и ниже члены их были словно у заросших шерстью козлищ, и ещё был у них крошечный хвост наподобие закрученного кверху свиного хвостика, и прозывались они сатирами. Эти сатиры нещадно разоряли деревни, поместья и поселян, и король страстно хотел захватить живым хоть одного из них, но не нашлось никого. у кого достало бы духу поймать такого сатира и привести его к королю.
Вот королева и замыслила умертвить Костанцо при посредстве этих существ, что ей, однако, не удалось, ибо, как говорится, кто роет яму другому, тот нередко сам в неё попадает, — так хочет божественный промысел и так велит высшая справедливость. Коварная королева, хорошо знавшая о заветном желании короля, беседуя как-то с ним о разных вещах, между прочим сказала: «Государь мой, ужели вам неизвестно, что ваш преданнейший слуга Костанцо настолько могуч и отважен, что у него хватит духу самолично, без чьей-либо помощи, схватить сатира и живьём привести его к вам? Таков ли названный юноша, каким я его себе представляю, вы сможете без труда проверить на опыте, одновременно осуществив давнишнее ваше желание, и он, как могучий и храбрый рыцарь, добьётся триумфа, который навеки осенит его славой». Хитрая речь королевы пришлась королю очень по вкусу, и он повелел тотчас же призвать Костанцо и обратился к нему с такими словами: «Если ты меня любишь, Костанцо, по-настоящему и твоя любовь, как все считают, действительно непритворна, выполни мои желания и это осенит тебя истинной славой.
Знай же, что в этом мире нет для меня ничего более желанного и более вожделенного, чем заполучать живого сатира. Ты могуч и бесстрашен, и в этом королевстве нет человека, который мог бы угодить мне лучше, чем ты. Посему, любя меня так, как ты меня любишь. ты не откажешь мне в моей просьбе». Ясно понимая, что замысел этот принадлежит кому-то другому, а не самому королю, юноша всё же не пожелал его огорчить и с приветливым и весёлым лицом сказал: «Синьор мой, я готов выполнить и это и любое другое приказание ваше. И хотя бы силы мои оказались слабыми, постараюсь удовлетворить ваше желание и помешать мне в этом сможет лишь смерть. Но прежде чем я приступлю к этому опасному предприятию, прикажите, синьор мой, доставить в лес, где обитают сатиры, большой сосуд с широким горлом, не меньший, чем те, в которых слуги отмачивают в щелоке рубашки и другое льняное платье. Кроме того, пусть туда же отнесут большую бочку доброй верначчи наилучшего качества и самой крепкой, какую только можно сыскать, а также два мешка хлеба из белейшей муки». Король тут же распорядился исполнить всё перечисленное Костанцо.
Отправляясь в лес, Костанцо запасся медным ведром, а прибыв на место, принялся цедить в него из бочки верначчу и, налив её в стоявшую рядом кадку, после чего взял хлеб и, разрезав его на куски, побросал их в налитую до краёв верначчею кадку. Потом он взобрался на дерево с густою листвой и принялся ждать, что последует дальше. Едва юноша Костанцо влез на дерево, как сатиры, почуяв одуряющий запах вина, начали ссбираться у кадки и накинулись на её содержимое с такой же жадностью, с какою голодные волки пожирают настигнутых ими овец. Набив досыта утробу и упившись допьяна, сатиры улеглись спать и заснули так крепко и так глубоко, что любой, какой ни есть на свете, шум и грохот не мог бы их разбудить. Убедившись в этом, Костанцо спустился с дерева и, приблизившись к одному из спящих сатиров, связал его по рукам и ногам прихваченной с собою верёвкой, да так, что никто ничего не услышал, и, взвалив на коня, увёз его прочь. Проскакав с этой накрепко связанной тварью изрядное расстояние, юноша Костанцо к часу вечерни прибыл в деревню, близ города.
С сатира тем временем хмель успел уже соскочить, и он пробудился от сна. Он принялся зевать, как если бы только что поднялся с постели, а поглядев вокруг себя, увидел отца семейства, сопровождавшего с многолюдной толпой мёртвое тело своего сынишки-подростка, которое относили на кладбище. Отец рыдал, а мессер священник, совершая похоронный обряд, отпевал умершего. Посмотрев на происходящее, сатир слегка усмехнулся. Позднее, въехав в пределы города и достигнув площади, они увидали скопление народа, не сводившего глаз с болтавшегося на виселице горемычного юноши, которого только что вздёрнул палач. На этот раз сатир усмехнулся приметнее. А когда они прибыли ко дворцу, и все стали изъявлять свою радость и громко кричать: «Костанцо, Костанцо!» — эта тварь рассмеялась ещё откровеннее. Наконец, когда они вошли во дворец и предстали пред очи короля с королевой и девиц её свиты, и Костанцо показал им сатира, последний если раньше только посмеивался, то на этот раз захохотал так безудержно, что всех присутствующих поверг в немалое изумление.
Увидев, что Костанцо исполнил его желание, король проникся к нему такой безмерной любовью, какую ни один господин никогда не питал к какому-либо своему слуге. Но досада и раздражение королевы всё распалялись и распалялись, ибо, понадеявшись, что её слова принесут гибель Костанцо, она, как оказалось, только способствовала его возвышению. И видя, сколь великое благо проистекло для него от её коварного замысла, преступная женщина не могла этого стерпеть и прибегла к новой уловке, заключавшейся в следующем: зная, что у короля вошло в обыкновение посещать всякое утро темницу, в которой помещался сатир, что ради своего развлечения он пытается принудить того нарушить молчание и наконец-то заговорить и что король бессилен побудить его произнести хоть единое слово, она отправилась к своему мужу и обратилась к нему с такой речью: «Монсиньор король, вы множество раз бывали в помещении, где заперт сатир, и всячески утруждали себя, заставляя его вступить с вами в беседу ради вашего развлечения, но эта тварь ни разу не пожелала заговорить.
Что же мешает проломить ему череп? Знайте, однако, что, если бы того захотел Костанцо, он бы сумел, уж будьте уверены, заставить его беседовать и отвечать на вопросы». Выслушав это, король тотчас же повелел вызвать к нему Костанцо и, когда тот явился, сказал ему так: «Я уверен, Костанцо, что тебе хорошо известно, какое удовольствие доставил мне пойманный тобою сатир, но меня глубоко огорчает, что он нем, как рыба, и никак не желает отвечать на мои вопросы. Если бы ты захотел, как я считаю, исполнить свей долг, он бы, без сомнения, заговорил». — «Синьор мой, — ответил Костанцо, — если сатир и вправду нем, что могу я поделать? Дать ему речь — дело, непосильное для человека, тут властен один господь бог. Но если ему мешает заговорить не какой-нибудь естественный или благоприобретённый недостаток, а упрямое нежелание отвечать, я постараюсь, в меру моих возможностей, принудить его нарушить молчание». И отправившись вместе с королём в темницу сатира, он принёс ему вдоволь поесть и на славу выпить и произнёс такие слова: «Ешь, Кьяппино», — ибо он нарёк его таким именем, но тот смотрел на него и ничего не ответил.
«Скажи, Кьяппино, прошу тебя, скажи, нравится ли тебе каплун и по вкусу ли тебе это вино?» Но сатир всё так же молчал. Увидев, что тот упрямится, Костанцо проговорил: «Ты не хочешь мне отвечать, Кьяппино, ты поистине сам себе творишь зло, ибо я уморю тебя в этой темнице, где ты подохнешь от голода и от жажды». Сатир исподлобья продолжал упорно смотреть на Костанцо. Тогда тот добавил: «Отвечай же, Кьяппино, ибо, если ты, как я надеюсь, заговоришь, обещаю освободить тебя из этого заключения». Кьяппино, который внимательно слушал Костанцо, при упоминании об освобождении из темницы сказал: «Чего же ты от меня хочешь?» — «Хорошо ли ты поел и вволю ли выпил?» — «Да», — ответил Кьяппино. «Скажи на милость, — спросил Костанцо, — почему ты усмехнулся, когда мы находились на улице и видели, как несли на кладбище умершего мальчика?» Кьяппино ответил: «Я смеялся не над умершим подростком, но над отцом, сыном какового покойник не был и каковой рыдал, и ещё над священником, сыном которого был мёртвый мальчик и который, тем не менее, пел. Из чего очевидно, что мать умершего мальчика была любовницею священника».
— «Ещё я хотел бы знать, мой Кьяппино, по какой причине ты пуще прежнего усмехнулся, когда мы с тобой достигли площади?» — «Я смеялся, — ответил Кьяппино, — над тем, что тысяча воров и мошенников, укравших у общества тысячи флоринов и заслуживающих тысячи виселиц, глазела на площади на горемыку, вздёрнутого на виселицу из-за того, что он стянул десять флоринов, чтобы поддержать, быть может, как собственное существование, так и существование своей семьи». — «Кроме того, сделай милость, объясни, — продолжал Костанцо, — почему, когда мы прибыли во дворец, ты рассмеялся ещё откровеннее?» — «Послушай, прошу тебя, больше не понуждай меня сегодня к беседе, — сказал Кьяппино, — но уходи и возвратись завтра, и я отвечу тебе и расскажу сверх того о таких делах, о которых, возможно, ты и не помышляешь». Выслушав это, Костанцо сказал королю: «Идёмте, дабы завтра вернуться к нему и выслушать то, о чём он хочет нам сообщить». Уходя от Кьяппино, король и Костанцо распорядились дать ему хорошенько наесться и выпить, дабы у него развязался язык. Наступил следующий день, и они оба возвратились к Кьяппино и обнаружили, что он пыхтит и сопит, слоныо заплывшая салом свинья. Подойдя к Кьяппино, Костанцо несколько раз зычно его окликнул. Но наевшийся до отвалу Кьяппино спал как убитый и ничего не ответил.
Тогда Костанцо, протянув бывший у него в руке дротик, уколол им Кьяппино, да так, что тот, наконец, немного очнулся, и, когда он окончательно пробудился от сна, Костанцо сказал: «Ну, Кьяппино, теперь пошевеливайся и сообщи нам о том, о чём вчера обещал рассказать. Почему, когда мы вошли во дворец, ты принялся так громко смеяться?» Кьяппино ответил: «Тебе это известно ещё лучше, чем мне; все стали кричать: «Костанцо, Костанцо!» тогда как ты на самом деле Костанца». Впрочем, до короля не дошло, что именно разумел Кьяппино. Но Костанцо, который отлично понял, что хочет сказать Кьяппино, поспешил его перебить, дабы он не пустился в дальнейшие разъяснения, и сказал: «Ну, а когда ты предстал пред королём с королевой, по какой причине ты разразился и вовсе безудержным хохотом?» Кьяппино ответил: «Я хохотал так раскатисто, потому что король да и ты вместе с ним и сейчас считаете, что королеве прислуживают девицы, между тем как в большинстве своём это юноши». Произнеся это, Кьяппино замолк. Выслушав его, король некоторое время был не в себе, но ничего не сказал.
Покинув лесного сатира, он пожелал разобраться в этих делах с помощью своего Костанцо. Подвергнув придворных осмотру, он обнаружил, что Костанцо — женщина, а не мужчина, что девицы королевы почти сплошь красивые юноши и что всё в точности соответствует сказанному Кьяппино. Король тут же повелел развести среди площади преогромный костёр, и на нём перед всем народом сожгли королеву и её юношей. Вслед за тем, принимая во внимание похвальную преданность и безупречную верность Костанцы, король, восхищённый её редкостной красотой, в присутствии всех своих баронов и рыцарей провозгласил, что берёт её за себя, и отпраздновал свадьбу. Узнав, чья она дочь, он немало возвеселился душой и отправил гонцов к королю Рикардо и его жене Валериане, а также к трём сестрам Костанцы, и все они, получив известие, что и она тоже вышла замуж за короля, исполнились такой радости, какой им и подобало исполниться. Вот так в награду за честную службу знатная и высокородная Костанца стала королевой и прожила с королём Какко ещё долгие годы.

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.