Морозко

Русская сказка

Жили-были старик да старуха. У старика со старухою было три дочери. Старшую дочь старуха не любила (она была ей падчерица), почасту ее журила, рано будила и всю работу на нее свалила. Девушка скотину поила-кормила, дрова и водицу в избу носила, печку топила, обряды творила, избу мела и все убирала еще до свету; но старуха и тут была недовольна и на Марфушу ворчала: «Экая ленивица, экая неряха! И голик-то не у места, и не так-то стоит, и сорно-то в избе». Девушка молчала и плакала; она всячески старалась мачехе уноровить и дочерям ее услужить; но сестры, глядя на мать, Марфушу во всем обижали, с нею вздорили и плакать заставляли: то им и любо было! Сами они поздно вставали, приготовленной водицей умывались, чистым полотенцем утирались и за работу садились, когда пообедают. Вот наши девицы росли да росли, стали большими и сделались невестами. Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Старику жалко было старшей дочери; он любил ее за то, что была послушляная да работящая, никогда не упрямилась, что заставят, то и делала, и ни в чем слова не перекорила; да не знал старик, чем пособить горю. Сам был хил, старуха ворчунья, а дочки ее ленивицы и упрямицы.
Вот наши старики стали думу думать: старик — как бы дочерей пристроить, а старуха — как бы старшую с рук сбыть. Однажды старуха и говорит старику: «Ну, старик, отдадим Марфушу замуж». — «Ладно», — сказал старик и побрел себе на печь; а старуха вслед ему: «Завтра встань, старик, ты пораньше, запряги кобылу в дровни и поезжай с Марфуткой; а ты, Марфутка, собери свое добро в коробейку да накинь белую исподку: завтра поедешь в гости!» Добрая Марфуша рада была такому счастью, что увезут ее в гости, и сладко спала всю ночку; поутру рано встала, умылась, богу помолилась, все собрала, чередом уложила, сама нарядилась, и была девка — хоть куды невеста! А дело-то было зимою, и на дворе стоял трескучий мороз.
Старик наутро, ни свет ни заря, запряг кобылу в дровни, подвел ко крыльцу; сам пришел в избу, сел на коник и сказал: «Ну, я все изладил!» — «Садитесь за стол да жрите!» — сказала старуха. Старик сел за стол и дочь с собой посадил; хлебница была на столе, он вынул челпан и нарушал хлеба и себе и дочери. А старуха меж тем подала в блюде старых щей и сказала: «Ну, голубка, ешь да убирайся, я вдоволь на тебя нагляделась! Старик, увези Марфутку к жениху; да мотри, старый хрыч, поезжай прямой дорогой, а там сверни с дороги-то направо, на бор, — знаешь, прямо к той большой сосне, что на пригорке стоит, и тут отдай Марфутку за Морозка». Старик вытаращил глаза, разинул рот и перестал хлебать, а девка завыла. «Ну, что тут нюни-то распустила! Ведь жених-то красавец и богач! Мотри-ка, сколько у него добра: все елки, мянды и березы в пуху; житье-то завидное, да и сам он богатырь!»
Старик молча уклал пожитки, велел дочери накинуть шубняк и пустился в дорогу. Долго ли ехал, скоро ли приехал — не ведаю: скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Наконец доехал до бору, своротил с дороги и пустился прямо снегом по насту; забравшись в глушь, остановился и велел дочери слезать, сам поставил под огромной сосной коробейку и сказал: «Сиди и жди жениха, да мотри — принимай ласковее». А после заворотил лошадь — и домой.
Девушка сидит да дрожит; озноб ее пробрал. Хотела она выть, да сил на было: одни зубы только постукивают. Вдруг слышит: невдалеке Морозко на елке потрескивает, с елки на елку поскакивает да пощелкивает. Очутился он и на той сосне, под коёй девица сидит, и сверху ей говорит: «Тепло ли те, девица?» — «Тепло, тепло, батюшко-Морозушко!» Морозко стал ниже спускаться, больше потрескивать и пощелкивать. Мороз спросил девицу: «Тепло ли те, девица? Тепло ли те, красная?» Девица чуть дух переводит, но еще говорит: «Тепло, Морозушко! Тепло, батюшко!» Мороз пуще затрещал и сильнее защелка́л и де́вице сказал: «Тепло ли те, девица? Тепло ли те, красная? Тепло ли те, лапушка?» Девица окостеневала и чуть слышно сказала: «Ой, тепло, голубчик Морозушко!» Тут Морозко сжалился, окутал девицу шубами и отогрел одеялами.
Старуха наутро мужу говорит: «Поезжай, старый хрыч, да буди молодых!» Старик запряг лошадь и поехал. Подъехавши к дочери, он нашел ее живую, на ней шубу хорошую, фату дорогую и короб с богатыми подарками. Не говоря ни слова, старик сложил все на воз, сел с дочерью и поехал домой. Приехали домой, и девица бух в ноги мачехе. Старуха изумилась, как увидела девку живую, новую шубу и короб белья. «Э, сука, не обманешь меня».
Вот спустя немного старуха говорит старику: «Увези-ка и моих-то дочерей к жениху; он их еще не так одарит!» Не скоро дело делается, скоро сказка сказывается. Вот поутру рано старуха деток своих накормила и как следует под венец нарядила и в путь отпустила. Старик тем же путем оставил девок под сосною. Наши девицы сидят да посмеиваются: «Что это у матушки выдумано — вдруг обеих замуж отдавать? Разве в нашей деревне нет и ребят! Неровен черт приедет, и не знаешь какой!»
Девушки были в шубняках, а тут им стало зябко. «Что, Параха? Меня мороз по коже подирает. Ну, как суженый-ряженый не приедет, так мы здесь околеем». — «Полно, Машка, врать! Коли рано женихи собираются; а теперь есть ли и обед на дворе». — «А что, Параха, коли приедет один, кого он возьмет?» — «Не тебя ли, дурище?» — «Да, мотри, тебя!» — «Конечно, меня». — «Тебя! Полное тебе цыганить да врать!» Морозко у девушек руки ознобил, и наши девицы сунули руки в пазухи да опять за то же. «Ой ты, заспанная рожа, нехорошая тресся, поганое рыло! Прясть ты не умеешь, а перебирать и вовсе не смыслишь». — «Ох ты, хвастунья! А ты что знаешь? Только по беседкам ходить да облизываться. Посмотрим, кого скорее возьмет!» Так девицы растабаривали и не в шутку озябли; вдруг они в один голос сказали: «Да кой хранци! Что долго нейдет? Вишь ты, посинела!»
Вот вдалеке Морозко начал потрескивать и с елки на елку поскакивать да пощелкивать. Девицам послышалось, что кто-то едет. «Чу, Параха, уж едет, да и с колокольцом». — «Поди прочь, сука! Я не слышу, меня мороз обдирает». — «А еще замуж нарохтишься!» И начали пальцы отдувать. Морозко все ближе да ближе; наконец очутился на сосне, над девицами. Он девицам говорит: «Тепло ли вам, девицы? Тепло ли вам, красные? Тепло ли, мои голубушки?» — «Ой, Морозко, больно студёно! Мы замерзли, ждем суженого, а он, окаянный, сгинул». Морозко стал ниже спускаться, пуще потрескивать и чаще пощелкивать. «Тепло ли вам, девицы? Тепло ли вам, красные?» — «Поди ты к черту! Разве слеп, вишь, у нас руки и ноги отмерзли». Морозко еще ниже спустился, сильно приударил и сказал: «Тепло ли вам, девицы?» — «Убирайся ко всем чертям в омут, сгинь, окаянный!» — и девушки окостенели.
Наутро старуха мужу говорит: «Запряги-ка ты, старик, пошевёнки; положи охабочку сенца да возьми шубное опахало. Чай девки-то приозябли; на дворе-то страшный мороз! Да мотри, воровей, старый хрыч!» Старик не успел и перекусить, как был уж на дворе и на дороге. Приезжает за дочками и находит их мертвыми. Он в пошевёнки деток свалил, опахалом закутал и рогожкой закрыл. Старуха, увидя старика издалека, навстречу выбегала и так его вопрошала: «Что детки?» — «В пошевнях». Старуха рогожку отвернула, опахало сняла и деток мертвыми нашла.
Тут старуха как гроза разразилась и старика разбранила: «Что ты наделал, старый пес? Уходил ты моих дочек, моих кровных деточек, моих ненаглядных семечек, моих красных ягодок! Я тебя ухватом прибью, кочергой зашибу!» — «Полно, старая дрянь! Вишь, ты на богатство польстилась, а детки твои упрямицы! Коли я виноват? Ты сама захотела». Старуха посердилась, побранилась, да после с падчерицею помирилась, и стали они жить да быть да добра наживать, а лиха не поминать. Присватался сусед, свадебку сыграли, и Марфуша счастливо живет. Старик внучат Морозком стращал и упрямиться не давал. Я на свадьбе был, мед-пиво пил, по усу текло, да в рот не попало.

Сказка путника

Латышская сказка

Однажды зимой ехал путник лесом и заблудился. Блуждал он, блуждал до самого вечера, а тут и метель закружила. Долго он ехал и, наконец, до какой-то избы добрался. Зашел в избу и ночлега попросил. А хозяева лишь тогда согласились приютить его, когда путник посулил всю ночь напролет сказки сказывать. Обогрелся он чуток, и все, кто дома был, уселись вокруг усталого путника сказки слушать.
— Пока не начал, — говорит путник, — вот что вам скажу: никто не волен переспрашивать меня, покуда я рассказываю, а если кто меня перебьет, больше сказывать не стану — спать пойду. Все согласились, и путник повел рассказ:
— Шел я однажды лесом, большим-пребольшим лесом; да, иду это я густым-прегустым лесом. Тут вдруг ворона взлетела — да, да — ворона, черная ворона, настоящая ворона. И летит ворона, летит, не садится, а все летит она да летит, то ниже летит, то выше летит ворона, та черная ворона, летит она, летит, не садится воро…
— Ну а дальше-то что? — спросил кто-то.
— Раз вы меня перебили, я, по уговору, дальше сказывать не стану, — ответил путник, лег на теплую лежанку и проспал до самого утра.

Вазуза и Волга

Русская сказка

Волга с Вазузой долго спорили, кто из них умнее, сильнее и достойнее большего почета. Спорили, спорили, друг друга не переспорили и решились вот на какое дело. «Давай вместе ляжем спать, а кто прежде встанет и скорее придет к морю Хвалынскому, та из нас и умнее, и сильнее, и почету достойнее». Легла Волга спать, легла и Вазуза. Да ночью встала Вазуза потихоньку, убежала от Волги, выбрала себе дорогу и прямее и ближе, и потекла. Проснувшись, Волга пошла ни тихо, ни скоро, а как следует; в Зубцове догнала Вазузу, да так грозно, что Вазуза испугалась, назвалась меньшою сестрою и просила Волгу принять ее к себе на руки и снести в море Хвалынское. А все-таки Вазуза весною раньше просыпается и будит Волгу от зимнего сна.

Завирушка

Латышская сказка

Ну и времена были, когда та громадина капуста уродилась. Всем капустам капуста! Один кочан на семь бочек. А что за бочки были! Из одной в воскресенье три котла щей варили. А котлы-то какие! Из одного котла тридцать мужиков могли поесть. А что за мужики были! Каждый со щами по три каравая хлеба съедал. А караваи-то какие! По три пуры ржи на каждый шло. А что за рожь была! По семь колосков на одном стебле. А колоски-то какие! Семеро мужиков семь недель один колосок срезали.

Враньё без конца

Латышская сказка

Послушайте, что я расскажу. Видал я, как два жареных петуха по воздуху бежали, быстро-быстро они бежали, животом к небу, а спиной к земле. Наковальня и жернов медленно-медленно Даугаву переплыли, а лягушка у другого берега на льдине сидела, два лемеха съела, а было это как раз в Иванов день. А три мужика задумали живого зайца изловить. Шли они на деревянных ногах: первый был слепой, второй немой, а третий и ногой шевельнуть не мог. Однако слепой первым зайца увидал, немой хромому сказал, а хромой зайца поймал. А еще вздумали люди по суше на кораблях плавать. Плыли они по полям — по ржи да по ячменю, пока на высокую гору не заплыли, да там и утонули. Рак, как собака, зайца гонял, а на крыше корова лежала, сама туда забежала. И в той стороне мухи такие большие, как козы у нас. А теперь окна пора открыть, чтоб вранье улетело.

Ведьма и Солнцева сестра

Русская сказка

В некотором царстве, далеком государстве, жил-был царь с царицей, у них был сын Иван-царевич, с роду немой. Было ему лет двенадцать, и пошел он раз в конюшню к любимому своему конюху. Конюх этот сказывал ему завсегда сказки, и теперь Иван-царевич пришел послушать от него сказочки, да не то услышал. «Иван-царевич! — сказал конюх. — У твоей матери скоро родится дочь, а тебе сестра; будет она страшная ведьма, съест и отца, и мать, и всех подначальных людей; так ступай, попроси у отца что ни есть наилучшего коня — будто покататься, и поезжай отсюдова куда глаза глядят, коли хочешь от беды избавиться». Иван-царевич прибежал к отцу и с роду впервой заговорил с ним; царь так этому возрадовался, что не стал и спрашивать: зачем ему добрый конь надобен? Тотчас приказал что ни есть наилучшего коня из своих табунов оседлать для царевича. Иван-царевич сел и поехал куда глаза глядят.
Долго-долго он ехал; наезжает на двух старых швей и просит, чтоб они взяли его с собой жить. Старухи сказали: «Мы бы рады тебя взять, Иван-царевич, да нам уж немного жить. Вот доломаем сундук иголок да изошьем сундук ниток — тотчас и смерть придет!» Иван-царевич заплакал и поехал дальше. Долго-долго ехал, подъезжает к Вертодубу и просит: «Прими меня к себе!» — «Рад бы тебя принять, Иван-царевич, да мне жить остается немного. Вот как повыдерну все эти дубы с кореньями — тотчас и смерть моя!» Пуще прежнего заплакал царевич и поехал все дальше да дальше. Подъезжает к Вертогору; стал его просить, а он в ответ: «Рад бы принять тебя, Иван-царевич, да мне самому жить немного. Видишь, поставлен я горы ворочать; как справлюсь с этими последними — тут и смерть моя!» Залился Иван-царевич горькими слезами и поехал еще дальше.
Долго-долго ехал; приезжает, наконец, к Солнцевой сестрице. Она его приняла к себе, кормила-поила, как за родным сыном ходила. Хорошо было жить царевичу, а все нет-нет, да и сгрустнется: захочется узнать, что в родном дому деется? Взойдет, бывало, на высокую гору, посмотрит на свой дворец и видит, что все съедено, только стены осталися! Вздохнет и заплачет. Раз этак посмотрел да поплакал — воротился, а Солнцева сестра спрашивает: «Отчего ты, Иван-царевич, нонче заплаканный?» Он говорит: «Ветром в глаза надуло». В другой раз опять то же; Солнцева сестра взяла да и запретила ветру дуть. И в третий раз воротился Иван-царевич заплаканный; да уж делать нечего — пришлось во всем признаваться, и стал он просить Солнцеву сестрицу, чтоб отпустила его, добра мо́лодца, на родину понаведаться. Она его не пускает, а он ее упрашивает; наконец упросил-таки, отпустила его на родину понаведаться и дала ему на дорогу щетку, гребенку да два моложавых яблочка; какой бы ни был стар человек, а съест яблочко — вмиг помолодеет!
Приехал Иван-царевич к Вертогору, всего одна гора осталась; он взял свою щетку и бросил во чисто поле: откуда ни взялись — вдруг выросли из земли высокие-высокие горы, верхушками в небо упираются; и сколько тут их — видимо-невидимо! Вертогор обрадовался и весело принялся за работу. Долго ли, коротко ли — приехал Иван-царевич к Вертодубу, всего три дуба осталося; он взял гребенку и кинул во чисто поле: откуда что — вдруг зашумели, поднялись из земли густые дубовые леса, дерево дерева толще! Вертодуб обрадовался, благодарствовал царевичу и пошел столетние дубы выворачивать. Долго ли, коротко ли — приехал Иван-царевич к старухам, дал им по яблочку; они съели, вмиг помолодели и подарили ему хусточку: как махнешь хусточкой — станет позади целое озеро!
Приезжает Иван-царевич домой. Сестра выбежала, встретила его, приголубила: «Сядь, — говорит, — братец, поиграй на гуслях, а я пойду — обед приготовлю». Царевич сел и бренчит на гуслях; выполз из норы мышонок и говорит ему человеческим голосом: «Спасайся, царевич, беги скорее! Твоя сестра ушла зубы точить». Иван-царевич вышел из горницы, сел на коня и поскакал назад; а мышонок по струнам бегает гусли бренчат, а сестра и не ведает, что братец ушел. Наточила зубы, бросилась в горницу, глядь — нет ни души, только мышонок в нору скользнул. Разозлилась ведьма, так и скрипит зубами, и пустилась в погоню.
Иван-царевич услыхал шум, оглянулся — вот-вот нагонит сестра; махнул хусточкой — и стало глубокое озеро. Пока ведьма переплыла озеро, Иван-царевич далеко уехал. Понеслась она еще быстрее… вот уж близко! Вертодуб угадал, что царевич от сестры спасается, и давай вырывать дубы да валить на дорогу; целую гору накидал! Нет ведьме проходу! Стала она путь прочищать, грызла-грызла, насилу продралась, а Иван-царевич уж далеко. Бросилась догонять, гнала-гнала, еще немножко… и уйти нельзя! Вертогор увидал ведьму, ухватился за самую высокую гору и повернул ее как раз на дорогу, а на ту гору поставил другую. Пока ведьма карабкалась да лезла, Иван-царевич ехал да ехал и далеко очутился.
Перебралась ведьма через горы и опять погнала за братом… Завидела его и говорит: «Теперь не уйдешь от меня!» Вот близко, вот нагонит! В то самое время подскакал Иван-царевич к теремам Солнцевой сестрицы и закричал: «Солнце, Солнце! Отвори оконце». Солнцева сестрица отворила окно, и царевич вскочил в него вместе с конем. Ведьма стала просить, чтоб ей выдали брата головою; Солнцева сестра ее не послушала и не выдала. Тогда говорит ведьма: «Пусть Иван-царевич идет со мной на весы, кто кого перевесит! Если я перевешу — так я его съем, а если он перевесит — пусть меня убьет!» Пошли; сперва сел на весы Иван-царевич, а потом и ведьма полезла: только ступила ногой, как Ивана-царевича вверх и подбросило, да с такою силою, что он прямо попал на небо, к Солнцевой сестре в терема; а ведьма-змея осталась на земле.

Белая кобылка моего отца

Латышская сказка

Была у моего отца белая кобылка. Послал меня отец поле пахать. Пахал я, пахал, чую: плуг плохо скользит. Гляжу: ключик за лемех зацепился. Снял я ключик, в карман сунул. Пашу дальше. Пахал я, пахал, долго пахал. Вдруг на том же самом месте что-то под плугом заскрежетало. Думал, камень. Нагнулся, гляжу: ларец! Поднял его, повертел, вспомнил, что в кармане у меня ключик. Вытащил я ключик и пробую ларец отпереть. Ключик звякнул, замок открылся, поднял я крышку, и вдруг из ларца скок заяц без ушей и — в кусты. Гляжу, а на дне ларца свернутая бумажка лежит. Развернул ее, читаю: “Кто первый засмеется или заговорит, у того уши отвалятся. А я волен смеяться, а я волен говорить!”

Пузырек да бородка

Русская сказка

Шли два старика по дорожке и зашли в пустую избушку согреться на печке: пузырек да бородка. Посылает пузырек бородку: «Поди, добудь огонька!» Бородка пошла, дунула на огонек и пыхнула; а пузырек хохотал да хохотал, пал с печки и лопнул.

Королевский подарок

Латышская сказка

Подметал старичок двор, нашел овсяное зерно, отдал его старушке и говорит:
— Высуши это зернышко, разотри в муку, свари кашу, а я королю ее отнесу, может, подарок за это получу. Высушила старушка зерно, растерла в муку, кашу сварила, а старичок отнес кашу королю. Ел ее король, нахваливал: вкусна, мол, каша, и дал старичку золотое яблоко. Идет старичок с золотым яблоком домой, а навстречу ему конюх и спрашивает:
— Где ты был, старичок? Старичок: Был я у короля, снес ему овсяную кашу. Конюх: Чем же король тебя одарил? Старичок: Золотым яблоком. Конюх: Обменяй яблоко на коня, пешком идти не придется.
— Ладно, — сказал старичок и отдал яблоко за коня. Едет старичок по дороге, а навстречу ему пастух и спрашивает:
— Где ты был, старичок?
— Был я у короля, снес ему овсяную кашу, — отвечает старичок. Пастух: Чем же король тебя одарил? Старичок: Золотым яблоком. Пастух: А куда же яблоко девалось? Старичок: Обменял на коня. Пастух: Обменяй коня на корову, всегда с молоком будешь.
— Ладно, — сказал старичок и обменял коня на корову. Подоил он корову, напился молока и дальше пошел, а навстречу ему свинопас и спрашивает:
— Где ты был, старичок? Старичок: Был я у короля, снес ему овсяную кашу. Свинопас: Чем же король тебя одарил? Старичок: Золотым яблоком. Свинопас: А куда же яблоко девалось? Старичок: Обменял на коня. Свинопас: А конь куда подевался? Старичок: Обменял на корову. Свинопас: Обменяй корову на свинью, будет у тебя хорошее жаркое.
— Ладно, — сказал старичок и обменял корову на свинью. Гонит он свинью домой, а навстречу ему парнишка — мячик палкой гоняет и спрашивает:
— Где ты был. — старичок? Старичок: Был у короля, снес ему овсяную кашу. Паренек: Чем же король тебя одарил? Старичок: Золотым яблоком. Паренек: А куда же яблоко девалось? Старичок: Обменял на коня. Паренек: А конь куда подевался? Старичок: Обменял на корову. Паренек: А корову куда дел? Старичок: Обменял на свинью. Паренек: Обменяй свинью на эту палку. Она всегда пригодится: можно и вора поколотить, и разбойника.
— Ладно, — сказал старичок и обменял свинью на палку. Пришел старичок домой, навстречу ему старушка и спрашивает:
— Ел король кашу?
— Ел, — отвечает старичок, — и нахваливал. Старушка: Чем же король тебя одарил? Старичок: Золотым яблоком. Старушка: А куда же золотое яблоко девалось? Старичок: Обменял на коня. Старушка: А конь куда подевался? Старичок: Обменял на корову. Старушка: А корову куда дел? Старичок: Обменял на свинью. Старушка: А свинья где? Старичок: Вот на эту палку обменял. Схватила старушка палку и ну старичка колотить да приговаривать:
— Вот тебе, простофиля, за золотое яблоко! Вот тебе, простофиля, за коня! Вот тебе, простофиля, за корову! Вот тебе, простофиля, за свинью! Вот тебе, простофиля, за эту самую палку!

Как муж домовничал

Латышская сказка

Сказал однажды муж жене:
— Дорогая женушка, сделай до полудня все, что по дому надобно, а после приходи сено сгребать.
— И рада бы, дорогой муженек, — отвечает жена, — да нынче мне недосуг: белье надо постирать, масло сбить, хлеба испечь — где уж тут сено сгребать? Не могу я!
— Ну, коль не можешь, и не надо, — проворчал муж, — тогда ты на луг ступай, а я с твоими делами к полудню управлюсь да под вечер еще и тебе помогу. Ладно, поменялись они: жена на луг пошла мужнину работу делать, а муж дома остался с жениными делами управляться. Думает муж: “Чего тут долго возиться, сделаю я лучше все дела разом”. Натаскал он полное корыто воды, замочил белье, привязал маслобойку себе на спину, квашню с тестом подтащил поближе к корыту с бельем и принялся за работу: залез он в квашню, ногами тесто месит, руками белье стирает, а спиной, над корытом кланяясь, масло сбивает. Поначалу-то ничего, дело спорилось, а вот когда масло сбилось и большим комом стало в маслобойке бултыхаться, крышка у нее вдруг отскочила, и вся пахта мужу за шиворот вылилась. Он как дернулся, так и опрокинул корыто с бельем прямо в квашню с тестом.
— Тьфу! Будь ты неладна, — плюнул муж, — добро еще, что никто не видал!
Да не тут-то было! В тот же миг дверь отворилась и в избу вошла теща: хотела она с дочерью о том о сем потолковать. Она и увидала, что здесь творится. А зять не дурак, не хочет, чтоб теща его в тесте да пахте видела. Кинулся он прятаться, да на беду впопыхах в лохань с помоями для свиней прыгнул. Зашла теща в избу, огляделась — ну и ну! — все вверх дном перевернуто: в квашне вперемешку с тестом щелок да грязные рубахи, пахта по всему полу растеклась, а в лохани с помоями человек барахтается прямо в одежде да еще с маслобойкой на спине. Теща, бедняжка, испугалась и молитву творит: за что, мол, бог зятя ума лишил. Да тут, к счастью, воротилась с луга дочь на обед и ну хохотать. Рассказывает матери: так, мол, и так. А муж, выбравшись из лохани с помоями, признался:
— Лучше уж я все лето один сено буду убирать, чем хоть раз еще домовничать возьмусь.