У нас дома уже давно все спят

Латышская сказка

Приглянулся засидевшейся в невестах девице молодой парень, и захотела она, чтобы он женился на ней. Согласился парень, да только велел, чтоб она родителям ничего не говорила. Девица не сказала ни слова, сложила все свое приданое в амбаре и дожидается суженого. А тот и не думал жениться на такой старой карге. Ввечеру приехал он за невестой. Сложили они все добро на телегу и поехали. Говорит парень девице:
— Вот что, милая, придется нам через чащобу продираться! Не хочу, чтоб тебе глаза выцарапало. Завяжи-ка их лучше. Согласилась девица и завязала глаза. Завернул жених за хлев, в густую коноплю, и погнал лошадь во всю прыть — только треск кругом. — Ох и страшные кусты! — говорит девица. — Скоро ль мы выберемся? Хочется мне глаза развязать.
— Скоро уж, скоро. Да только придется еще через реку широкую переезжать. Неохота мне пугать тебя, ты уж потерпи, глаза не развязывай. Выбрался парень из конопли, заехал в пруд и давай по нему вдоль и поперек колесить, только брызги во все стороны летят. Подъехал он, наконец, к избе и говорит невесте:
— Теперь отведу я тебя в избу, посиди, подожди, пока я лошадь распрягу, приданое уберу, тогда приду и развяжу тебе глаза. Села девица в избе на лавку и ждет. Часы полночь пробили.
— А-а, — зевает девица, — у нас дома уже давно все спят. Ждала она, ждала, а жениха все нет как нет.
— А-а, — опять зевает невеста, — у нас дома уже давно все спят. Пошарила она руками возле печки:
— Лежанка-то такая же, как у нас дома, и лавка такая же. Тут мать проснулась и прислушалась, что дочка бормочет.
— Ты про что это? — спрашивает мать.
— Да я, мамаша, ваша невестка, — отвечает дочка.
— Какая еще невестка? — удивилась мать и засветила огонь. Увидала она дочь с завязанными глазами и поняла, что дочку-то вокруг пальца обвели. Тотчас разбудила мужчин, кинулись они за парнем вдогонку, да не поймали. Удрал пройдоха со всем добром.

Мохаммад

Курдская сказка

Мохаммад и три его приятеля в хадж собрались. Сели они на коней, поехали. Проехали часть пути, конь Мохаммада устал.
— Устал мой конь, — сказал он своим товарищам, — я не могу дальше ехать. Поезжайте одни, счастливого пути вам! Уехали его приятели. Мохаммад сошел с коня, расседлал его, пустил на траву. Когда конь отдохнул, Мохаммад снова оседлал его, сел и поехал дальше. Доехал до кочевья, видит: у края дороги большой шатер стоит. Он подъехал к шатру, смотрит: у входа в шатер женщина сидит. Остановился Мохаммад, поздоровался с женщиной, спрашивает:
— Не примешь ли гостя?
— Всякий гость — гость от бога, добро пожаловать, — сказала женщина.
Мохаммад сошел с коня, женщина привязала коня на лужайке, потом вернулась, расстелила войлок, сняла с Мохаммада башмаки и носки, вымыла ему ноги, принесла еды. Поели они. Мохаммад и спрашивает.
— А есть в доме кто-нибудь из мужчин?
— Что тебе? — отвечала женщина.— Ты гость тут, пришел — добро пожаловать. Что тебе до того, есть ли мужчины в доме, нет ли?
Вечером женщина постелила ему. Оба легли спать. Ночью Мохаммад проснулся, встал, подошел к женщине.
— Ты ведь здесь гость, — сказала она Мохаммаду, — спи себе, что тебе надо от меня? Вот вернется муж, я спрошу его, согласится — пожалуйста, спи со мной!
Мохаммад лег к себе и проспал до утра. Утром проснулся.
— Где мой конь, я поехал дальше! — сказал он.
— Подожди, — сказала женщина, — сначала поешь, потом поезжай.
Принесла она еды, Мохаммад поел, вдруг видит: всадник на сером коне с ружьем подъехал, спешился у шатра. Женщина взяла у него коня, отвела в конюшню. Мохаммад едва не лопнул от страха.
— Сегодня ночью наш гость хотел лечь со мной, — сказала женщина мужу, — а я ему отвечала, что хозяина моего нет, как приедет, спрошу его!
Ничего не сказал муж, промолчал.
— Приведи мне коня, я поеду, — сказал Мохаммад женщине.
— Подожди, — сказал муж, — я ведь только что приехал, мы еще не ели вместе, поедим, потом поедешь.
Жена опять принесла еды. Сел Мохаммад с хозяином, поели они. Мохаммад опять говорит:
— Приведите мне коня, я поеду.
— Постой, — опять удерживает его хозяин, — мы ведь с тобой только и поели что меду и кислого молока. Вот вернется стадо, зарежем бычка, поедим жаркое, сегодня ты переночуешь у нас, а завтра поезжай.
Мохаммад остался. Зарезали бычка, сделали жаркое, поели. Вечером постелили Мохаммаду постель.
— Иди ложись с моей женой, — сказал хозяин, — а я лягу на твою постель.
— Нет, твоя жена мне — как сестра или мать, — отвечал Мохаммад. Утром проснулся Мохаммад, собрался ехать.
— Погоди, — опять говорит ему хозяин, — позавтракаем, потом поедешь!
Поели они, хозяин говорит жене:
— Испеки нашему гостю гаты в дорогу и поджарь мяса.
Мохаммад со страхом в душе попрощался с хозяевами, вышел из шатра, смотрит: конь его оседланный стоит, хурджин набит едой. Сел Мохаммад на коня, поехал. Приехал домой, а надо сказать, что Мохаммад был очень богат, несколько лавок у него было. Как-то раз стоит он в дверях своей лавки, видит: двое женщину за руки тащат. Мохаммад узнал ее — это была та самая женщина, у которой он когда-то остановился.
— Куда ведете ее? — спросил Мохаммад.
— Муж ее — наш должник, мы взяли ее за долги! — отвечали те.
— А сколько он вам должен?
— Сто туманов.
— Вот вам сто туманов, отдайте мне женщину.
Взял он женщину домой, привел к жене и говорит:
— Это — моя сестра, одень ее, накорми, пусть живет у нас.
Прошел год, другой. Как-то раз Мохаммад опять видит, что двое мужчину за руки тащат. Мохаммад узнал его.
— Куда ведете его? — спросил Мохаммад.
— Он — наш должник, мы его за долги ведем, — отвечали они.
— Сколько он вам должен?
— Двести туманов.
Дал им Мохаммад двести туманов, отобрал у них должника, привел к себе домой. Отправил он его в баню, дал ему хорошую одежду, накормил, привел к себе в лавку и говорит:
— В этом конце лавки я торговать буду, а в том — ты торгуй.
Через некоторое время Мохаммад сказал ему:
— Я хочу тебя женить.
— Делай как знаешь.
— Есть у меня сестра — хорошая женщина, за тебя и выдам ее.
А надо сказать, что ни муж, ни жена не узнали Мохаммада. Привел он мужа к жене, узнали они друг друга, обрадовались.
— Как ты сюда попала? — спросил муж.
— Сто туманов за меня заплатили — выкупили, — сказала жена.
— А за меня — двести, — сказал муж.
Семь лет прожили они у Мохаммада. Однажды муж сказал жене:
— Семь лет мы работаем на своего хозяина, неужели не отработали эти триста туманов?
А Мохаммад разбил на соседней горе шатер, пригнал туда табун коней, стадо коров и быков, отару овец, принес туда всякую одежду, ковры, посуду. Однажды муж сказал Мохаммаду:
— Отпусти нас, мы хотим уехать.
— Езжайте, отпускаю вас, —сказал ему Мохаммад.
Велел он своей жене нажарить мяса, напечь гаты, дал им с собой в дорогу. Усадил их верхом на коней, сам поехал впереди, муж и жена — сзади. Привез их Мохаммад на гору. Видят муж и жена: там табуны, стада, отары, шатер стоит, а в шатре — ковры, одежда, утварь всякая.
— Все это — ваше, — сказал им Мохаммад. — Семь лет вы работали у меня, это — плата за ваш труд.
Попрощался с ними Мохаммад, уехал. «Как же мне отплатить ему?—подумал муж. — Давай-ка убью я его, освобожусь от груза благодарности». Повернул он коня.
— Постой! — окликнул он Мохаммада.
Тот сразу понял, в чем дело, остановился. Подъехал к нему муж и говорит:
— Ты сделал столько добра! Как мне расплатиться за это? Я должен убить тебя и освободиться от груза благодарности к тебе!
— Разве ты не узнаешь меня? — спросил Мохаммад. — Ведь я — тот самый человек, который был вашим гостем и хотел лечь с твоей женой. Она сказала тебе об этом, а ты в ответ оказал мне всяческие почести. Я вернулся и дал себе слово, что вы для меня — как брат и сестра. Я тебе и половины того добра не сделал, сколько сделал мне ты!
Обнялись они тут, поцеловались. Муж и жена зажили себе в том шатре. А Мохаммад вернулся к своей жене, и все зажили счастливо,

Повесть об Али ибн Беккаре и Шамс-ан-Нахар (ночь 153)

«Тысяча и одна ночь»

Когда же настала сто пятьдесят третья ночь, Шахразада сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что в древние времена и минувшие века и годы, в халифате царя Харуна ар-Рашида, был один человек, купец, у которого был сЫН по имени Абу-ль-Хасан Али ибн Тахир.
И человек этот имел много денег и делал обильные дары. А сын его был красив лицом, и поведение его было любезно людям. И сын купца входил во дворец халифа без разрешения, и все наложницы и невольницы халифа любили его. Он был сотрапезником царя, говорил ему стихи и рассказывал диковинные рассказы, однако продолжал продавать и покупать на рынке купцов.
А у лавки его обычно сидел юноша из детей персов, которого звали Али ибн Беккар. И юноша этот был красив станом, изящен видом и совершенен по внешности: с розовыми щеками, сходившимися бровями и нежной речью и улыбающимися устами, и он любил веселье и развлеченья.
И случилось как-то, что оба они сидели, разговаривая и веселясь, и вдруг появились десять невольниц, точно луны, и каждая из них отличалась красотой и стройностью стана, а среди них была женщина, верхом на муле, осёдланном вышитым седлом с золотыми стременами. И на этой женщине был тонкий изар, а стан её охватывал шёлковый пояс с золотой каймой. И была она такова, как сказал о ней поэт:

И кожа её шелкам подобна, а речь её
Нежна и приятна нам, не вздор и не проповедь.
Глазам же её Аллах «Явитесь!» сказал, и вот
Явились они, пьяня сердца, как вино пьянит.
Любовь к ней! Пускай сильней всечасно тоска моя!
В любви утешение — в день судный найду тебя!

Читать далее

Легенда о свете

Сказка амазонских индейцев

Рассказывают, что однажды Канан-Сиуе лежал в гамаке, отдыхая от дневных трудов. Боги ведь тоже устают. А он, создавший жизнь, каждый день что-нибудь улучшал и совершенствовал: то выравнивал берега рек, то подрезал листья у деревьев. И он устал.
И вот теперь, утомленный, он спал в темноте, потому что тогда еще не было света.
Тут пришла его навестить теща. Она споткнулась о панцирь черепахи Отони, упала и сильно ушиблась. И тогда она принялась бранить Канан-Сиуе:
— Ты, Канан-Сиуе, создал все, создал реки, долины, берега Беé Рокан, алые крылья арарé, деревья, рыб и зверей… И ты, который создал все это, забыл создать свет? Я уже стара и нетвердо хожу. Я падаю И ушибаюсь. Канан-Сиуе, ты должен сделать свет…
Чтобы избежать новых ссор и упреков, Канан-Сиуе на следующий день поднялся очень рано и отправился искать свет. Он долго шел и пришел в долину, где все звери питались и пили речную воду. Канан-Сиуе превратился в тапира, вставил себе в рот трубочку из дерева эмбауба, чтобы дышать неслышно, лег и притворился мертвым.
Прилетели москиты и спросили:
— Тапир, ты умер?
И так как тапир ничего не ответил, они решили:
— Съедим его, а?
— Нет, — сказал вождь москитов, — подождем, пока прилетят мухи.
Прилетели мухи… Одна из них спросила:
— Тапир, ты умер?
А другие решили:
— Съедим его, а?
— Нет, подождем урубу.
Прилетели урубу.
— Тапир, ты умер?
— Съедим его, а?
— Нет, — сказал один из них, — подождем, пока прилетит урубу-король.
Прилетел урубу-король. Он опустился на землю, посмотрел на Канан-Сиуе, превратившегося в тапира, и сказал:
— Да, он умер, давайте съедим его.
Урубу-король приблизился и уселся на живот Канан-Сиуе. А тот только этого и ждал. Он схватил урубу-короля, тело которого было покрыто не перьями, как у других птиц, а черными волосами, как у людей из племени Каража, и принялся душить его.
— Я тебя убью, если ты сейчас же не отдашь мне свет, — сказал Канан-Сиуе.
— У меня нет света, Канан-Сиуе. Нет! Не убивай меня! — взмолился урубу-король.
— Отдай мне свет, или я убью тебя!
Урубу-король почувствовал, что умирает. Тогда он раздвинул волосы на груди и выпустил утреннюю звезду Таина-Кан. Утренняя звезда полетела быстро-быстро, ища небо.
Канан-Сиуе натянул свой лук. Зазвенела стрела и пронзила ногу Таина-Кан, пригвоздив утреннюю звезду к ночному своду.
Но Канан-Сиуе не был удовлетворен.
— Это не тот свет, что мне нужен. Он слишком мал.
— У меня нет другого, — простонал урубу-король.
— Есть, есть. Или ты отдашь мне его, или я еще сильнее сдавлю тебе шею.
Урубу-король вздохнул в отчаянии и, раздвинув блестящие волосы на груди, выпустил луну Рендо, которая помчалась искать небосвод.
Канан-Сиуе нацелил свой лук, и стрела полетела. И луна была пригвождена к небу, как раньше звезда. Но и тут Канан-Сиуе не был удовлетворен.
— Я хочу другой свет. Самый большой. Эти два света останутся для ночи. А мне нужен свет для дня…
И он снова сжал шею урубу-короля. Тот снова застонал:
— У меня нет его, Канан-Сиуе…
Но, говоря это, он уже открыл грудь…
И тогда солнце Тшу, ослепительное и прекрасное, выскочило из волос на его груди и стало подниматься в бездонную высоту.
Канан-Сиуе натянул свой лук, и стрела пригвоздила солнце к стенам дня.
И до сих пор оно там. С того времени жизнь полна света.
Тела индейцев стали бронзовыми. Созревшие фрукты налились золотом, а цветы заиграли яркими красками. Вода в реках засверкала под лучами солнца. Теща Канан-Сиуе никогда больше не жаловалась. Никогда.
Вот так появился в мире свет…

Крики в западной комнате в Флесбери

Английская легенда

Лорд Галифакс скопировал этот рассказ с рукописи сестры Джона Карнсена, упомянутого в нем ребенка, который умер 22 апреля 1835 года в возрасте одиннадцати лет. Лорд Галифакс также приводит сведения о том, что «дом, в котором произошли описанные события, – это одинокий особняк на Северном побережье Корнуолла. Семья, обитавшая там, единственные потомки Карнсенов в Корнуолле». Имена приводятся так, как они появляются в «Книге привидений», но, вероятнее всего, Карнсены должны писаться как Карнсью (это фамилия старинного корнуэльского рода), а Флесбери – как Флексбери (так называется поместье неподалеку от Бьюда).

Это простое изложение произошедших с нами событий, без прикрас и преувеличений.
В начале 1835 года мой брат Джон серьезно заболел и многие недели находился между жизнью и смертью. Наступил и прошел кризис, и в последующие две недели надежда и отчаяние то и дело сменяли друг друга. Но к концу этого периода его состояние настолько улучшилось, что все члены семьи питали самые радужные надежды на его выздоровление. Кроме матери и тетки, которые продолжали тревожиться, пока врачи отказывались дать определенно положительный прогноз.
Было между пятью и шестью часами чудесного весеннего вечера в конце марта. Заходящее солнце заливало радостным светом западную комнату, в которой сидели трое сестер Джона и его брат Уильям. Они только что поднялись из столовой, где оставили отца. Матушка и тетя вернулись в комнату Джона. Западная комната выходит на главную лестницу, которая поднимается от главного зала через центральную часть дома. Перед дверью в западную комнату имеется небольшая площадка, к которой ведут несколько ступеней. Следующий пролет заканчивается верхней площадкой, откуда можно попасть в комнату, в которой лежал Джон. Так как центральная часть дома была открытой, то каждый звук, раздавшийся внизу, был явственно слышен на верхней площадке. Служебные помещения были расположены в конце коридора, шедшего позади зала и столовой, так что обычно шум из зала или с лестницы туда не доносился.
Дети в западной комнате были в прекрасном настроении. Они больше не тревожились за брата и даже были склонны считать, что взрослые напрасно беспокоятся. Бедный малыш Джонни после всех волнений и суеты, которая поднялась вокруг, наконец-то поправляется, говорили они друг другу. Он был милым, славным мальчуганом и никогда бы не стал заставлять попусту суетиться вокруг себя. Но даже тогда матушка и тетя не верили, что он поправится. В тот вечер за обедом мама снова расплакалась. Дети обсуждали двух докторов, которые пользовали Джона. Один, который был помоложе, особенно досадил им тем, что в тот день, докладывая отцу о состоянии своего пациента, хотя и отметил, что у Джона улучшился аппетит, и мальчик набирается сил, тем не менее, добавил, что не видит никаких улучшений.
– Папа сказал, что он сам себе противоречит, – заметил кто-то из детей.
Затем другой ребенок продолжил мысль, и его реплика вызвала общий смех. Смех еще не успел стихнуть, как вдруг послышался пронзительный крик. Было такое впечатление, что кто-то кричит на лестничной площадке за дверью.
Затем наступила тишина, и вдруг снова раздался такой же крик, потом снова тишина, и тут закричали в третий раз, еще громче и пронзительнее, крик перешел в хрип и бульканье, словно вырывавшиеся из горла умирающего.
Дети в комнате были объяты ужасом. Наверное, никто не забыл этого ужасного звука. И сейчас, когда я пишу эти строки, крик, кажется, до сих пор звенит у меня в ушах.
В этот момент дверь из столовой, находившаяся в дальнем конце зала, распахнулась и мистер Карнсен, сидевший там в одиночестве, выбежал к подножию лестницы. Взволнованным голосом он позвал дочь, которая, как он знал, была в западной комнате.
– Гертруда, что случилось? Кто так жутко кричал?
– Мы не знаем, папа, – ответила она. – Никто из нас не кричал, хотя крик донесся откуда-то поблизости.
– Это было похоже на вопль отчаяния, – сказал отец. – Спустись к Грейс и спроси ее, не случилось ли чего с кем-нибудь в кухне, хотя звук, кажется, раздался в другом месте.
Гертруда побежала исполнять поручение и застала экономку одну в большой передней. Она стояла, словно прислушиваясь, и тоже сообщила, что отчетливо слышала, как трижды кричали. Она тоже не знала, в чем дело, и, хотя крики явно раздались не на кухне, пошла туда выяснить, не знают ли чего слуги.
Когда она вернулась, ее обычно румяное лицо было бледно.
– О мисс Гертруда, нет никакой надежды для мистера Джона, вот что это значит, – сказала она. – Это были не слуги, да и вообще это не человеческий голос. Слуги тоже слышали крики, и, кажется, они раздавались где-то далеко.
– Как ты можешь говорить такую чепуху! – ответила Гертруда. – Кому же знать, как не тебе. Папа велел все выяснить и доложить ему.
Вернувшись в зал, девочка застала отца, разговаривавшего с врачом, который только что пришел.
– Это был женский голос, – говорил мистер Карнсен. – Крик был такой отчаянный, словно ее убивали.
Врач ответил, что в это время шел по лужайке и наверняка услышал бы, если бы крик раздался где-то вне дома.
Гертруда сообщила отцу о том, что ее расспросы остались безрезультатными, и он попросил сообщить матери, которая была в комнате Джона, о том, что пришел врач. По дороге наверх она заглянула в западную комнату, где застала присоединившуюся к детям Элен, верную и преданную служанку, с младшей девочкой на руках, которой было около двух с половиной лет. Элен сказала, что услышала крики, когда была на первом этаже, они доносились, как ей показалось, из западной комнаты. Ребенок спросил: «Кто это кричит, Элен? Я не кричала»; и, подняв ее на руки, девушка побежала наверх, чтобы выяснить, что случилось.
– Бедный Джонни! Он, должно быть, ужасно перепугался! – заметил кто-то из детей.
– А вдруг это кричал мистер Джон, может, с ним случился приступ? – предположила Элен.
Пораженная этой мыслью, Гертруда кинулась наверх. Дверь в комнату брата была приоткрыта, и мальчик лежал с совершенно безмятежным лицом. Когда она подошла к кровати, он взглянул на нее и улыбнулся, но ничего не сказал. Матушка сидела на диване, а тетя читала у окна. Ничего более тихого и спокойного, чем эта комната и ее обитатели, нельзя было себе и представить.
Сообщив, что пришел доктор, Гертруда склонилась над братом, чтобы выяснить, по возможности не растревожив мать, слышал ли он крики.
– Джонни, какой ты молчаливый! – сказала она. – Ты спал?
– Нет, Герти, – ответил он. – Я не спал и уже знаю, что пришел доктор; я слышал, как тявкнул Дэш.
Старый пес, лежавший на коврике в прихожей, всегда гавкал один раз, когда приходил врач. Значит, Джон слышал лай, но не слышал этого жуткого крика, который перепугал всех в доме, за исключением Джона и тех, кто был рядом с ним.
Доктор уже поднимался наверх, и Гертруда попросила тетушку выйти с ней. В западной комнате она рассказала о том, что случилось, тетушка ответила, что в комнате Джона было очень тихо. Он не спал, но некоторое время лежал молча; и никаких необычных звуков они не слышали.
Стали разбираться, выдвигались всевозможные предположения, но все было напрасно, причину установить так и не удалось.
На следующее утро к завтраку пришел доктор, вместе со своим братом, старым священником, который время от времени навещал Джона. В их присутствии позвали экономку и управляющего и расспросили о результатах разыскания, которое они провели согласно указаниям мистера Карнсена. Одно было совершенно ясно: крики звучали в доме, поскольку никто за его пределами их не слышал. Все опрошенные утверждали, что слышали три крика, голос был женским и последний крик словно перешел в предсмертный хрип. Самое странное было то, что крики раздались где-то поблизости от западной комнаты, так что они должны были быть хорошо слышны в комнате Джона, но никто из находившихся там ничего о них не знал.
Слугам строго-настрого запретили распространяться о том, что произошло. Мистер Карнсен выказал такое отвращение к этому предмету, что никто при нем не решался заговорить на эту тему, и детям также было велено молчать. Священник, услышав об этом случае, сказал, что подобным вещам невозможно найти какое-либо естественное объяснение. Нам он говорил, что нельзя ни отрицать того, что мы слышали, ни впадать в какие-нибудь суеверия. И лишь со временем можно будет яснее судить о значении этого предупреждения.
С того дня даже те, кто питал большие надежды, потеряли уверенность, хотя в течение следующей недели здоровье Джона, казалось, продолжало улучшаться.
Но затем ему вновь стало хуже, и через три недели после того, как мы слышали крики, он умер.
Может возникнуть вопрос, предшествовали ли подобные предзнаменования смерти других членов семьи. Через пятнадцать лет младшая сестра Джона, Эмма, находилась при смерти. Посреди ночи, перед самым концом, дежурившие у ее постели услышали надрывный плач и стоны, наполнившие весь дом. Шум стих, когда она испустила последний вздох. Несколько месяцев спустя сестры Эммы, собравшись у смертного одра своей матери, ожидали, что вот-вот они услышат крик, но ничего не произошло. Не было никаких предзнаменований смерти двух их братьев, скончавшихся в далеких странах, и даже когда отошел сам мистер Карнсен в марте 1860 года, стоя на коленях и молясь у края постели.

Лучше остаться жить, чем погибнуть

Сказка амхара (Эфиопия)

Один человек узнал, что его жена изменяет ему с соседом.
Тогда однажды он попросил ее собрать для него еду в дорогу. Он вышел из дому и по дороге зашел в дом к одной пожилой женщине.
— Посади меня в мешок и принеси ко мне в дом: я хочу посмотреть, что будет там происходить, — попросил он эту пожилую женщину.
Женщина согласилась сделать это. Она посадила его в мешок, взвалила на спину и, подойдя к его дому, сказала:
— Пустите меня переночевать. Я задержалась в дороге.
— Входи, — сказали ей, и она вошла в дом.
— Что у тебя в мешке? — спросили ее.
— Дагусса [зерно местного злака], — ответила она.
Тут пришел дружок жены того человека, и они стали распевать веселые песни.
Дружок его жены запел:

Вот было б хорошо,
Если б твой муженек
Подольше задержался там.

А пожилая женщина стала ему подпевать:

Слышишь это, моя дагусса?
Слышишь это, моя дагусса?

Так они пропели допоздна, а потом скверная женщина легла спать со своим любовником.
Тогда хозяин дома вылез из мешка, взял ветку шиповника и как следует отхлестал обоих. Затем он заставил их лущить бобы, а сам таскал по их голым спинам кошку за хвост, доставляя им мучительные страдания.
Потом он сказал дружку жены:
— Вчера ты насмехался надо мной, а сейчас попробуй-ка лущить бобы и петь.
А тот отвечает ему:
— Я буду лущить бобы и петь с кошкой на спине, только сохрани мне жизнь!
Так рассказывают.
Тот, кто весело творит зло, должен помнить, что ему не избежать расплаты. Вот тогда ему придется петь очень горестную песню.

Медведь

Португальская сказка

Жили некогда два охотника. Как-то зашли они в лавку договориться о продаже медвежьей шкуры, хотя зверя еще и в глаза не видели. Договорились и отправились в лес. Идут, и неожиданно нос к носу сталкиваются с косолапым. Один из них в мгновенье ока вскарабкался на дерево, а другой, не успев удрать, плюхнулся на землю и притворился мертвым. Подошел к нему медведь, обнюхал, повернулся и ушел. Когда опасность миновала, тот, кто на дереве сидел, и спрашивает у приятеля, что это ему медведь так долго на ухо нашептывал.
— А он сказал мне, — ответил тот, что лежал на земле, — очень опасно шкуру неубитого медведя продавать.

Рассказ о студенте

Немецкий шванк из «Фацетий» Генриха Бебеля

У нас в Тюбингенском университете несколько лет назад учился один мой земляк из Шеклингена. Он несколько раз пытался получить степень баккалавра (так это называется), но ему это все не удавалось. Наконец, потеряв всякую надежду, он сказал: «Совершенно незачем мне быть баккалавром. Христос имел двенадцать учеников, однако ни один из них не был баккалавром».

Виноградник Ноя

Еврейская притча

Посадил Ной первую виноградную лозу. А Сатана пришел и спрашивает:
— Что будет из этой посадки?
— Виноградник, — ответил Ной.
— Не желаешь ли взять меня в компаньоны?
Ной согласился. Что же сделал Сатана? Привел к винограднику овцу, льва, обезьяну и свинью и, заколов их, поочередно полил виноградник их кровью.
Человек, пьющий вино, обнаруживает поочередно же природные свойства всех названных тварей: вначале он кроток как овечка, потом становится отважным как лев, по мере опьянения начинает кривляться как обезьяна, и, наконец, валяется в грязи подобно свинье.
Все это произошло и с праведным Ноем

Рассказ инспектора Сун Мэн-цюаня

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Инспектор Сун Мэн-цюань рассказывал:
«Один чиновник во время династии Мин служил в должности цензора. Как-то во время гадания он спросил, какова будет продолжительность его жизни. Бессмертный изрек, что он умрет в такой-то день такой-то луны такого-то года, и срок, этот оказался недалеким, поэтому чиновник постоянно печалился. Но вот назначенный срок прошел, а он все находился в добром здравии. Когда пришла нынешняя династия, он дослужился до сановника высшего ранга.
Как-то вместе с сослуживцами он занимался гаданием.
Когда бессмертный опустился на землю, наш сановник поклонился ему и сказал, что предсказание не сбылось. Бессмертный ответил:
— Ничего не могу поделать с тем, что вы, почтенный, не умерли.
Сановник задумался на мгновение, а потом приказал запрячь повозку и уехал.
Предсказанная ему дата смерти приходилась на девятнадцатый день третьей луны года под циклическими знаками цзя-шэнь».