Корабль, терпящий бедствие

Английская легенда

На одном корабле, название которого сейчас не могу вспомнить, в судовом журнале в каюте капитана была сделана надпись: «Курс на северо-восток». Никто на борту не сознавался в том, что сделал эту запись, возбудившую удивление и различные догадки. Помощник капитана, однако, говорил, что ему показалось, будто он видел незнакомого человека, который что-то писал в капитанской каюте. Тем не менее, капитан изменил курс судна и направился на северо-восток. В тот же день они обнаружили полузатопленное судно с голодающим экипажем. Когда они взяли на борт спасенных моряков, помощник капитана, глядя на одного из них, воскликнул: «Это тот самый человек, который мне привиделся в капитанской каюте». Его попросили написать слова «Курс на северо-восток», не объясняя, однако, причины. Он это сделал, и почерк в точности совпал. В ходе расспросов выяснилось, что этот самый человек был совершенно уверен, что они будут спасены. Утром того дня, когда их подобрали, он впал в своего рода транс и, очнувшись, объявил, что помощь близка, в этом он был абсолютно убежден.
Похожую историю рассказывали о молодом гардемарине, который утонул, возвращаясь домой из-за границы, где проходил военную службу, и все же доставил письмо адмирала его жене. Мистер Черч, тогда викарий Хиклтона, сообщил также, что его бабушка видела своего мужа, прогуливавшегося в саду в своей военной форме, в тот самый момент, когда, как было установлено позже, он погиб во время боевых действий в Индии.

Оге и Эльсе

Датская баллада

Две девушки золотом шили,
Держали шитье,
А третья грустила, что умер
Любимый ее.
Она ему поклялась.

Эльсе встретилась с Оге,
Он ехал верхом.
Вскоре он с ней обручился
И стал женихом.

Он золота взял немало
И Эльсе берег,
Но только окончился месяц,
В могилу он лег.

Так горько оплакала Эльсе
Несчастье свое,
Что Оге в глубокой могиле
Услышал ее.

Он гроб поднимает на плечи,
Идет, как слепой,
Приходит к покою невесты
Тяжелой стопой.

Он гробом стучит непокрытым,
Не пряча в меха:
«Вставай, любимая Эльсе,
Впусти жениха».

Горько заплакала Эльсе,
Ей горе, как нож.
«Коль скажешь ты имя Христово,
Ко мне ты войдешь».

«Вставай, любимая Эльсе,
Поверь, я не лгу:
Сказать тебе имя Христово,
Как прежде, могу».

Эльсе горячие слезы
Отерла рукой,
Встала и мертвого Оге
Впустила в покой.

Из золота частый гребень
Достала она
И жениха причесала,
Смертельно бледна.

«Скажи мне, любимый Оге,
Скажи мне скорей,
Как там в подземном мраке,
В могиле твоей?»

«В нашем подземном мраке,
В могиле моей,
Как в светлом небесном царстве, —
Будь веселей».

«Зачем же, любимый Оге,
Мне мыкать беду?
Я лучше в твою могилу
С тобою пойду».

«Темно в моей тесной могиле,
Туда не стремись.
Темно в ней, как в преисподней.
Крестом осенись!

Когда ты грустишь и плачешь
И хмуришь лоб,
Старой прокисшей кровью
Полон мой гроб.

В моем изголовье травы
Под ветром шуршат,
В ногах моих скользкие змеи
Кишмя кишат.

Когда ты поешь и смеешься,
Не льешь ты слез,
Могила полна лепестками
Прекрасных роз.

Но черный петух загорланил,
О Эльсе, прости!
Покуда открыты ворота,
Я должен уйти.

И белый петух загорланил
Под кровлей дворца.
Стремиться в сырую могилу —
Удел мертвеца.

И красный петух загорланил,
Язычников друг.
Пора мне в сырую могилу,
Светает вокруг».

Он гроб поднимает на плечи,
Идет, как слепой,
К раскрытой могиле уходит
Тяжелой стопой.

Заплакала бедная Эльсе,
Оставила дом,
Пошла она следом за Оге
Во мраке лесном.

Все дальше по темному лесу
Шел мертвый жених,
Поблекли и выцвели пряди
Волос золотых.

«Смотри, как от звездочек малых
Блестит небосвод.
Порадуйся звездному небу,
И полночь пройдет».

На звезды она оглянулась,
Не видя его,
А он опустился под землю,
Вокруг — никого.

Домой опа шла одиноко
И слезы лила,
И только окончился месяц,
В могилу легла.
Она ему поклялась.

Вдова в поезде

Английская легенда

Полковник Иварт, упомянутый в этой истории, вероятнее всего, был дядей мистера Х. Б. Иварта старинного друга лорда Галифакса. У мистера Иварта сохранились смутные воспоминания о том, что он слышал этот рассказ от своего дяди.

Полковник Иварт ехал в экспрессе из Карлайла в Лондон. Он заснул и, когда проснулся, увидел, что дама, одетая в черное, с креповой вуалью, вошла в его купе и заняла место в уголке. Поскольку он некоторое время проспал, то предположил, что не слышал, как она вошла, и извинился за то, что был без пиджака и ботинок. Леди ничего не ответила, и, решив, что она, должно быть, плохо слышит, полковник подошел поближе и сел напротив. Но когда он повторил свои извинения, она вновь не ответила, казалось, она его совсем не слышит. Он счел ее поведение странным и все еще размышлял об этом, когда внезапно произошло крушение. Столкнулись два поезда. Полковник Иварт не пострадал и тут же выскочил – выяснить, что случилось и не нужна ли его помощь. Затем, вспомнив о странной леди в своем купе и подумав, что она могла пострадать или испугаться, вернулся. Купе было пусто, леди исчезла без следа. Проводник сообщил, что дверь купе была заперта и открылась только при столкновении. Поэтому после Карлайла никто не мог в него войти, поезд следовал без остановок до того момента, когда произошло крушение.
Позже полковник Иварт узнал, что несколько лет назад по этой ветке на таком же поезде ехали молодожены. Молодой человек, заглядевшись на что-то, слишком далеко высунул в окно голову, и ее снесло проволочным заграждением, так что обезглавленное тело упало назад в купе. На следующей станции невесту нашли поющей колыбельную над телом мужа. От потрясения она совершенно потеряла рассудок.

Пастух Йынувье

Чукотская сказка

Имя его Йынувье. Однажды ночью, когда он был на пастбище, поднялась пурга. Уснул Йынувье около оленей. Но вдруг, испугавшись, неожиданно проснулся. Сказал:
— Ой-ей-ей! Почему-то страшно становится. Наверное, кэле хотят на меня напасть. Пусть мои друзья караулят, пока я буду спать!
Сказал Йынувье лыжам, посоху, ножу и бруску, которые на поясе носят:
— А ну-ка, охраняйте меня, пока я спать буду! А то мне страшно. Наверное, кэле идут сюда. А я ведь ваш хозяин. Охраняйте меня!
И воткнул их в снег: лыжи, посох, нож и брусок-точило. Потом опять уснул. А пурга была сильная. Вдруг сказал посох:
— Ой! Вон там кэле, целых три!
Лыжи ответили:
— Давайте защитим хозяина, как сможем!
Брусок ответил:
— Да, надо хозяина защитить!
А нож молчит, ничего не говорит. Брусок спросил у ножа:
— Почему ты молчишь?
Нож ответил:
— Просто так. Вот придут кэле, заговорю.
А кэле стали втроем между собой совещаться. Говорят:
— Надо изловчиться и добыть зверя. А то голодные останемся.
Взял один кэле в руки копье, стал подкрадываться. Посох сказал лыжам:
— Сначала вы на кале набросьтесь.
Брусок сказал ножу:
— Ну давай, бросайся на кэле.
А нож все молчит, не отвечает.
А кэлище подкрадывается. И вот, как совсем близко подполз, нож сказал ему:
— Возьми меня, я острый. И вонзи прямо в бок спящему.
Брусок крикнул ножу:
— Ах, так ты, значит, тоже враг нашему хозяину!
Нож ответил:
— Да! Не видел я добра от хозяина. Он меня прямо лицом об лед ударяет.
— Ах, вот как! — Ринулся брусок на изменника, прямо на лезвие, чиркнул по нему, и упал нож.
Ударили лыжи кэле в лицо, посох — в грудь, а брусок — в глаза. Отлетел кэле далеко за гору, еле до своих товарищей добрался. Сказал:
— Ох, лучше оставим в покое этого зверя, а то у него надежные сторожа есть. Вот видите, один глаз мне выбили.
Старый кэлище ответил:
— Не может быть, чтобы мы не смогли этого зверя добыть.
Послал другого кэле, сказал ему:
— Вместе со зверем всех его сторожей прикончи.
— Ладно, прикончу!
Отправился другой кэлище. Опять лыжи, посох и брусок на врага набросились и отогнали. Опять кэле без глаза остался, еле-еле до своих товарищей добрел.
Тогда старый кэлище сказал:
— А ну-ка, я сам пойду. А то вы так и останетесь без пищи. Не может быть, чтобы я добычи не принес.
Как стоял, так и погрузился в землю. Подземным путем отправился к Йынувье. Говорит посох:
— Эй! Йынувье! Слышишь? К тебе под землей идут. Не можем мы тебя защитить. Постарайся, придумай что-нибудь!
Йынувье отвечает:
— Ладно уж, постараюсь, сам навстречу кэлищам выйду.
Отвязал висевшую на поясе трубочку из лебединой кости. Сунул один кончик в рот, другой в снег воткнул. Затем спрашивает:
— Ну что, уже подо мной враг?
Посох ответил:
— Да! Поскорее что-нибудь делай! Сейчас до тебя доберется!
Дунул Йынувье изо всех сил через трубку в землю. Кэле точно сильным ветром в дальнюю даль унесло. Очень далеко вынырнул из земли, чуть не замерз. Искали его товарищи, искали, еле нашли. Совсем ослаб старый кэле, обессилел.
— Ох, ну его, оставим этого зверя в покое! — сказал. — Лучше пойдем домой, а то еще убьет нас.
Отправились кэле домой. Сказали сторожа Йынувье:
— Ну, теперь отдыхай, ушли кэле домой.
Взял Йынувье нож, разбил о камень и бросил. А лыжи, посох и брусок домой отнес.
Так спасся Йынувье от врагов. Конец.

Кэле (чукот.), кала (коряк.), нинвит (коряк.), камак (коряк.), кана (ительменок.), в низшей мифологии северо-восточных палеоазиатов злые духи, несущие болезнь и смерть. Живут под землёй или в пустынных местах на Западе (но не на море). Проникают в очаг с левой стороны через дымовое отверстие, кусаются, похищают души людей, стрелами вызывают болезни. Имеют облик животных или людей с острыми головами (иногда с несколькими головами), одноглазых, с длинными зубами и ногтями. Они держат чёрных собак (или вместо собак медведей). Их жизнь под землёй мыслится в обратной симметрии по отношению к жизни людей на земле (меняются местами «левое» и «правое»; когда на земле светло, у них темно; солнцу у них соответствует луна).

«Мифологический словарь», под ред. Е.М. Мелетинского; Москва: Советская энциклопедия, 1990 г.

Жена-тамате

Новогебридская сказка

В одной деревне жила женщина с сыном, и были они очень злые. Был голод, и женщина пошла накопать диких бататов, чтобы поесть. Наполнив корзинку бататами, женщина отправилась обратно в деревню. По дороге она увидела в заброшенном саду гавигу со спелыми плодами. Женщина поставила корзинку на землю, взяла палку с загнутым концом и пригнула к земле ветви дерева. Она с жадностью набросилась на вкусные плоды, а семечки клала в корзинку. Потом она пошла домой, по дороге обламывая и бросая на тропинку маленькие веточки, чтобы заметить путь.
Вернувшись в деревню, женщина сказала сыну:
— Вынь все из корзинки.
Юноша стал доставать бататы и заметил семечки гавиги, про которые мать забыла.
— Что это ты ела, откуда эти семечки? — спросил он.
— Где?
— Да вот,— и юноша показал матери семечки гавиги.
— Я не знаю, как они здесь очутились. Наверное, кто-нибудь другой бросил их в корзину.
— Нет, это ты что-то ела сегодня. Ведь семечки еще влажные.
И он так пристал к матери, что она не могла больше отпираться и рассказала ему обо всем.
— Когда ты пойдешь,— сказала она,— увидишь тропинку, на которой лежат маленькие веточки. Иди по этому пути и найдешь дерево с вкусными плодами.
Юноша запомнил наставления матери и вышел из дому.
Солнце уже садилось, но он все-таки успел добраться до гавиги и залезть на нее. Когда он принялся за еду, было уже совсем темно. И тут юноша увидел, как кто-то подлетел к дереву и пристроился рядом с ним. Это был тамате.
— Как ты очутился здесь? — спросил он у юноши.
— Да уж не так, как ты,— пошутил юноша. — Это дерево заметила моя мать, когда копала здесь бататы. Потом она вернулась домой и рассказала мне про это дерево, и тогда я пришел сюда.
— Это была, конечно, моя сестра! — воскликнул тамате. — А ты — мой племянник. Давай я спрячу тебя, а то сейчас сюда прилетят другие тамате, — и тамате спрятал юношу в дупло гавиги.
Сидя в дупле, юноша услышал шум, как будто множество птиц хлопало крыльями.
— Что это? — спросил он.
— Это тамате, они прилетели сюда полакомиться плодами. Когда услышишь их голоса,— не пугайся и не трясись от страха. Я буду здесь, с тобой.
Юноша притаился в дупле, а его дядя-тамате сидел на верхушке дерева и смотрел по сторонам. Вот он увидел две большие ветви с плодами и сказал тамате, что сидел рядом:
— Сорви те две ветви для меня.
Плоды с одной ветви дядя съел сам, а другую сунул племяннику в дупло. И так он кормил его, пока не рассвело.
Наступило утро, и тамате собрались улетать. Дядя-тамате сказал одной девушке-тамате:
— Не спеши, полетим вместе.
— Хорошо,— согласилась та.
Но вот все тамате, кроме этих двоих, улетели, настал ясный день, и тогда дядя сказал племяннику:
— Теперь вылезай.
Юноша выбрался из дупла.
— Вот тебе жена,— сказал дядя и указал на девушку- тамате.
— А она согласится?
— Да,— ответил дядя.
Девушка действительно согласилась и пошла с юношей к нему в деревню.
Когда они вдвоем пришли в дом к юноше, его мать спросила:
— Откуда взялась эта женщина?
— Это моя жена. Ее дал мне дядя.
— Какой еще дядя?
— Твой брат, который давно умер. — И юноша рассказал матери, как все произошло:
— Когда я забрался на гавигу, стало уже темно. Тут я увидел, как ко мне подлетел тамате. Это и был мой дядя. Потом он спрятал меня от других тамате в дупле дерева.
Тогда мать сказала:
— Ну что ж, пусть она останется с тобой. Будем жить втроем.
Так девушка-тамате осталась жить в доме юноши.
Женщины собирали бататы, таро, тамаго, гибиск, а мужчина получал очередной ранг в Сукве и должен был оставаться там пять дней.
Женщины считали дни, ожидая его возвращения, и на пятый день он вернулся домой и сказал жене:
— Ты с ребенком не подходи ко мне, а отправляйся в поле. Прополи там таро, а потом иди в другой конец поля. Таро там уже созрело. Набери его и возвращайся домой.
Женщина так и сделала. Закончив прополку, она посадила ребенка за спину и отправилась собирать таро. Но лишь только она наклонилась и протянула руку, чтобы вытащить таро, как клубень таро оказался у нее в руке.
Стоило ей подойти к гибиску, чтобы нарвать листьев, как охапка листьев оказывалась у нее в руках. А когда она собралась набрать сучьев для костра, вязанка хвороста тут же была готова.
Женщина с ребенком вернулась в деревню, разожгла очаг и все приготовила.
В это время вернулся ее муж.
— Где вы были? — спросил он.
— В поле.
— А кто вам дал таро? Я видел, что наши посадки совсем не тронуты.
— Нет,— возразила она.— Мы собрали таро на нашем поле.
— Ну что ж, может быть, я не разглядел как следует,— согласился он.
Потом женщины снова ждали пять дней,— в эти дни мужчина получал в Сукве ранг кворокворолава. А на пятый день он снова велел жене идти в поле. И она с ребенком пошла туда, где рос батат.
Женщина прополола батат, а когда собралась накопать овощей для еды, все повторилось сначала. Собиралась ли она вытащить из земли батат или нарвать листьев гибиска или кокосовых орехов,— все тут же оказывалось у нее в руках.
Наступил вечер, и женщина с ребенком вернулась домой.
Вскоре пришел ее муж и спросил:
— Что вы ели без меня?
— Мы собрали кокосовых орехов и листьев гибиска и накопали батата. А перед этим мы пололи батат.
— Неправда! — закричал муж.— Я был в поле и видел, что батат прополот, но я не заметил ни одного выкопанного куста. И все кокосовые орехи целы.
Но женщина настаивала:
— Нет, мы принесли все это с нашего поля.
— Наверное, вам дал все это кто-нибудь другой,— сказал муж.
— Да кто же станет заботиться о нас? Разве только тамате.
Но муж продолжал приставать к жене:
— Отвечай, кто дал вам это?
— Да кто же может дать нам это? — удивлялась она.
— Нет, говори правду! — настаивал он.
Тогда женщина сказала:
— Ну что ж, раз ты сердишься на нас, можешь убедиться во всем сам. Смотри! — и женщина притронулась к таро, и все произошло так, как в прошлый раз. А потом она протянула руку к батату, и все повторилось снова.
Но муж ее упрямо твердил:
— Нет, не может быть. Кто-то дал тебе эту пищу.
И он схватил женщину и стал ее бить.
— Ты жительница неба, а не земли! — кричал он.— Тебе нечего здесь делать, возвращайся к себе домой!
— Хорошо,— ответила она.— Скоро я уйду к себе.
На следующий день муж снова избил жену и выгнал ее из дому.
Женщина подождала, пока муж ушел из дому, а потом сгребла в кучу банановые листья и разожгла большой костер.
Потом она сказала ребенку:
— Сиди здесь, а я буду по ту сторону костра,— и она перешла на другую сторону костра.
Дым от костра поднялся до самых облаков. Женщина вошла в дымовой столб и поднялась с ним на небо. А ее ребенок плакал по другую сторону костра.

Убитый в бою

Английская легенда

У одного священника было три сына. Старший воевал в Крыму, а двое младших, учившихся в школе, приехали домой на каникулы. Мальчики спали в одной комнате, кровати в ней стояли против друг друга, изголовьями к стенам. Окно находилось недалеко от двери и было одинаково хорошо видно с обеих кроватей. Однажды ночью один из мальчиков проснулся и увидел в окне фигуру брата, бывшего тогда в Крыму: он стоял на коленях в молитвенной позе. Мальчик окликнул своего спящего брата и спросил, видит ли тот что-нибудь. Проснувшись, он ответил: «Да, я вижу Артура, стоящего на коленях у окна». Пока они разговаривали, юноша повернулся и устремил на них печальный и любящий взгляд.
Мальчики испугались и не знали, как выйти из комнаты, минуя окно со стоявшей на коленях фигурой. Наконец они все же проскочили мимо окна, добрались до двери, разбудили отца и рассказали ему обо всем. Он, зайдя в их комнату и ничего не обнаружив, заключил, что им все приснилось. Однако попросил не говорить о том, что им привиделось, матери.
Через две или три недели после этого из Крыма пришло известие о том, что Артур погиб в бою. После окончания войны, когда войска вернулись на родину, семью навестил капеллан, прикрепленный к полку, в котором служил Артур. Капеллан сказал, что их сын вызвал в нем такое участие, что он не мог не навестить их. Он также сообщил, что перед атакой батареи их сын и несколько других офицеров попросили дать им Святое причастие; Артур был совершенно уверен, что ему суждено погибнуть, и не выражал особенного сожаления по этому поводу, только сказал, что хотел бы еще раз увидеть своих младших братьев.

Человек с горячих ключей

Чукотская сказка

Вот что про лоринских с горячих ключей рассказывают.
Жил человек с женой. Не было у них детей: как рождались, тут же умирали. Состарились муж с женой, поседели.
Вот однажды сказала вдруг жена:
— А ведь я, кажется, забеременела!
Муж ответил:
— Что ж, это хорошо, спасибо!
Родился ребенок, к тому же мальчик. Подрос, уже сидеть стал, и вдруг умер. Вот плакали-то оба!
На следующий год жена старика опять забеременела.
Муж сказал:
— Только бы этот не умер!
Родилась на этот раз девочка. И опять, когда начала сидеть, тоже умерла.
Говорит тогда старик жене:
— Давай-ка все оставим здесь и поедем к горячий ключам!
Разобрали ярангу. Четыре столба, покрышку с яранги с собой взяли. На спине понесли. Во-о-он туда на север отправились. Остановятся, передохнут и опять идут. Встретилось на пути селение, поставили ярангу. Устроились, поели и спать легли. А как стало рассветать, опять в путь отправились. Каждый вечер ставили ярангу. Вот муж сказал жене:
— Давай поставим ярангу и будем всегда тут жить.
Поставили ярангу, уснули. Когда проснулись, жена сказала:
— Вот я опять забеременела!
Муж ответил так:
— Ну и хорошо, спасибо!
Жена сказала:
— Хоть бы не умер!
Отправился муж охотиться в море. На пути человека встретил. Повстречались они, разговорились. Человек спросил:
— Откуда вы, где живете?
Старик ответил:
— Да мы с горячих ключей.
И тоже спросил:
— А сам ты откуда?
— Да с севера я, кочевник.
Старик сказал:
— У меня двое детей умерло.
Затем спросил кочевника:
— Нет ли у тебя охранительных ремешков?
Кочевник ответил:
— Есть! Приди как-нибудь ко мне!
Старик спросил кочевника:
— А где вы живете?
— Вот тут, на горе, — сказал кочевник. — Ну ладно, я по своим делам пойду, ты по своим иди.
И отправился каждый к себе домой. Пришел старик домой, сказал жене:
— Человека встретил. Попросил у него охранительных ремешков.
Кочевник, как пришел домой, сказал жене:
— Говорят, на горячих ключах дети умирают. Надо дать жителям горячих ключей охранительные ремешки.
— Не сможешь, — говорит жена, — не сможешь.
— Все равно надо! Вот завтра и пойду.
И отправился на другой день. Пришел, а яранга-то у старика совсем маленькая.
Старик говорит кочевнику:
— Ну, давай заходи!
Кочевник отвечает:
— Да не могу, полог маленький!
— Все равно входи! Не обманул ты нас, пришел, — сказал старик. — Этого ребенка, что еще у жены в животе, под твою защиту отдаю!
Кочевник сказал:
— Ну ладно, войду, придется сидя спать!
Уснули.
Жена старика на спине спит и очень храпит во сне. Не может кочевник уснуть, насекомые кусают. Не спит он и думает: «Зачем это я пришел? Вон ведь как женщина спит! Поэтому, наверное, и дети умирают».
Вдруг слышит снаружи шаги. Пришел кто-то, а другой ему тихонько дверь открыл. Старается кочевник незаметно за ними подсмотреть.
Тот, кто дверь открыл, говорит:
— Иди сюда!
— Не пойду! Там гость!
— Нету никого.
Пришедший сказал:
— Ладно, тогда войду!
Видит кочевник — вошедший в сени на четвереньках стоит. Как только в полог полез, кочевник взял да плюнул на него. Остановился тот, шевельнуться не может. Только спросил:
— Откуда ты?
Кочевник ответил:
— С севера я.
И спрашивает вошедшего:
— А ты откуда?
— Я житель горячих ключей.
— Зачем оттуда пришел?
— Да вот ребенка этой женщины пришел умертвить!
— Ну нет, больше не будешь умертвлять. Теперь я здесь буду, я — северный!
Вошедший говорит:
— Ладно, не буду, даже сам стану воспитывать.
— Смотри, не обманывай, — сказал ему кочевник. — Если обманешь, уничтожу!
— Да нет, не буду обманывать!
Выглянул кочевник из полога, стер плевок. Зашевелился вошедший.
— Вот ловко как! Откуда ты?
— Да ведь говорил я — с севера.
— Ну так давай я ваших детей буду воспитывать!
Выпрыгнул вдруг в дымовое отверстие и исчез.
Наступило утро. Проснулись гость и хозяева.
Кочевник сказал:
— Ну-ка, выйду я, брата своего пойду спрошу]
Вышел, ярангу обошел, задом наперед пошел, на дымоход взглянул. Вдруг спустился с крыши человек. Спросил:
— Зачем позвал?
Кочевник сказал:
— Смотри, не вздумай обмануть! А что если и этот ребенок умрет?
Ответил убийца:
— Не бойся, не обману!
Кочевник сказал:
— Ничего с ребенком не сделаешь, когда он родится?
— Да нет же, не сделаю! Буду охранять его!
— Ну, смотри!
Вошел кочевник в ярангу. На дымовое отверстие взглянул. Действительно, висит там убийца. И говорит кочевнику:
— Видишь! А ты боишься, что я обману тебя!
Кочевник отвечает:
— Если ребенок умрет, все равно я тебя найду!
Сказал так и в полог влез.
Родила женщина ребенка, крупного такого мальчика. Сказал кочевник:
— Ну, я пойду! Через некоторое время еще наведаюсь.
Старик сказал:
— Опять, наверное, умрет ребенок. Останься с нами!.
— Вот вырастет ребенок, приду.
Вышел из яранги, на дымовое отверстие взглянул. Погрозил:
— Смотри, не трогай ребенка!
Пошел кочевник на охоту. Прошел немного, оглянулся. Убийца из дымового отверстия высунулся, кричит:
— Думаешь, обману тебя? Не беспокойся об этом ребенке! Буду за ним смотреть.
Ушел кочевник. Пришел домой, сказал жене:
— Вот и вернулся я!
Жена спрашивает:
— Что же ты делал?
— Да вот там у них ребенок родился.
Стал убийца с горячих ключей в той яранге жить. Скоро мальчик сидеть начал, затем ходить стал, и вырос наконец.
Опять жена округлилась. Пошел старик к оленеводу-кочевнику.
Оленевод спрашивает:
— Ну, что еще там?
— Опять жена округлилась. За тобой пришел.
Отправились вдвоем. Подходят к яранге. Показался убийца над дымовым отверстием и тут же исчез.
Вошли, а полог, оказывается, значительно больше стал.
— Смотри, — сказал старик, — опять затяжелела жена!
Опять пожил кочевник у этого старика. Жена его скоро большую девочку родила.
— Ну-ка, выйду я, — сказал кочевник.
Вышел, задом наперед пошел, увидел убийцу, когда тот с яранги спускался. Сказал убийца:
— Зачем все сюда ходишь? Ведь сказал я, что не обману тебя. Иди лучше куда-нибудь в другое место! Эта старуха больше не будет рожать. Все. Вот когда ее дочь вырастет, приходи. Вместе в яранге будут жить. Вот тогда надо будет детей охранять.
Выросла дочь, крупного мальчика родила. А потом вскоре и девочку.
Перенесли ярангу кочевника, поставили поближе к яранге старика. Стал детей охранять. Работать ему не давали, все за него делали. И так все хорошо стали жить.

Мертвец, не обретший покоя

Австралийская легенда

Эта история была опубликована в «Блэквудз мэгэзин» за декабрь 1892 года.

За пять лет до событий, описанных в этой истории, Джордж Вудфолл, богатый и уважаемый житель Сиднея, любимый представителями всех сословий за справедливость и добросердечие, внезапно исчез, не оставив ни малейшего следа. Его исчезновение стало настоящей сенсацией, и, поскольку его дела оказались в абсолютном порядке, версия о самоубийстве отпала, и возникли подозрения, что Джордж Вудфолл убит. Разгадка так и не нашлась, и через два года после исчезновения человеку, который заслужил право называться общественным благотворителем, был поставлен памятник.

Меня зовут Пауэр, преподобный Чарльз Пауэр. Я священник приходской церкви Св. Хризостома, в Редферне, в Сиднее; и несмотря на духовное звание, я не могу назвать себя человеком слабым или предающимся тщетным мечтаниям. Мне сорок лет, и я не женат. Моя жизнь протекала обыденно и ровно, не помню, чтобы я становился жертвой расстройства чувств. До сих пор я не верил в потусторонние явления, считая их иллюзиями, плодом умопомешательства, пусть временного и легкого. И должен признаться, что если бы я один был свидетелем описанных ниже событий, то не счел бы возможным доверять своим впечатлениям по причинам, которые изложил выше, и не стал бы предпринимать дальнейших разысканий; а значит, то, что известно нам теперь, могло бы никогда не выйти на свет и мятущаяся душа так и не обрела бы мира и покоя. Но достаточно обо мне.
О моем друге Уильяме Роули я могу сказать, что он человек сходного со мной образа мыслей. Занятия наукой – всемирную известность ему принесла разработанная им система каналов Нового Южного Уэльса – не способствовали бы развитию его фантазий, даже если бы он имел к этому природную склонность, которой на самом деле у него не было. Другими словами, его можно назвать трезвомыслящим, практичным и начисто лишенным воображения человеком.
Есть лишь одна вещь, которая должна остаться за рамками этого повествования: точное место, где происходили описанные ниже события, дабы кто-нибудь чересчур любопытный не потревожил одинокую могилу в горах, где покоятся останки человека, если и согрешившего, то уже понесшего свое наказание.
Нетрудно представить, с каким удивлением и ужасом узнали жители Сиднея о судьбе Джорджа Вудфолла. Когда уважаемый и всеми любимый человек, проживший среди нас двадцать лет, внезапно исчезает, все общество оплакивает его, словно родного отца. И теперь, когда покров спал, и тот, кого мы почитали почти святым, предстал перед нами совсем в ином свете, наше удивление совершенно понятно. И хотя это чувство может перерасти в умах некоторых в презрение, я скажу: не судите его, потому что вы не знаете, какие мучения он претерпел. Не судите, пока сами не претерпите того же, и даже тогда не судите его, ибо вы не знаете ужасной судьбы этого человека. Рассказ же поведет Уильям Роули, чье захватывающее повествование намного превосходит мои убогие попытки отдать должное несчастному.

В прошлом году в сентябре месяце мой друг Пауэр и я решили немного проветриться и устроить себе короткие каникулы в горах Большого Водораздельного Хребта. Как уже сказал Пауэр, я не стану называть более точного места никому из тех, кто не имеет личного или же общественного права на такие сведения. Мы провели там уже около двух недель, и Пауэр, страстный ботаник, успел сделать несколько открытий касательно австралийской флоры, в то время как я с ружьем в руке бродил, разыскивая преимущественно тех представителей фауны, которые имели самое прямое отношение к нашему завтраку или обеду. В один из вечеров – двадцатого числа, эта дата четко врезалась в мою память, – находясь в самом сердце высоких гор, мы искали место для лагеря. Где-то невдалеке шумел водопад, и, решив, что найдем подходящее место где-нибудь поблизости от него, мы двинулись дальше, все больше и больше углубляясь в длинную лощину, густо заросшую по краям деревьями и труднопроходимым подлеском. Добравшись до дна лощины, мы пошли вперед, пока не оказались на живописной прогалине с глубоким озерцом, окаймленным зарослями древовидного папоротника; озерцо это, во всяком случае, частично, питала вода, срывавшаяся с высоты, а из него вытекала речушка, скоро терявшаяся из виду в зарослях, сквозь которые она прокладывала себе путь.
Это место словно было специально создано для нас, мы ужинали, любуясь водопадом, расположившись прямо напротив. Зрелище было примечательным. Вода, выталкиваемая некой силой с вершины скалы, срывалась с края пропасти, образуя сплошную дугу, и с несмолкающим грохотом падала на громадный каменный выступ в сорока футах внизу. Здесь, постоянно переполняя каменный резервуар, она текла по черной поверхности скалы, вскипая серебристой пеной.
Едва мы успели закончить ужин, подбросить в костер пару поленьев и закурить перед сном трубки, как вдруг ясное звездное небо затянули тучи. По лощине прокатился сильнейший порыв ветра, разметавший во все стороны наш костер, и через несколько мгновений стих. Затем – кап, кап – с неба упали первые капли дождя, и не успели мы укрыться под деревьями, как разразилась гроза такой силы, какой я не припомню, несмотря на то, что повидал не один тропический шторм. Ветер стих, но гром оглушительно грохотал, и его раскаты отдавались многократным эхом. То и дело метались и извивались в ночном небе молнии, ударяя своими раздвоенными языками в самые высокие горные вершины, словно по небу расползлись бесчисленные светящиеся змеи.
Скорчившись под каким-никаким навесом, мы с Пауэром наблюдали за грозой. Тьма сгустилась настолько, что мы не видели друг друга, хотя сидели плечом к плечу. И несмотря на непрекращающийся гул, пенящаяся белая масса воды прямо напротив нас сделалась невидимой.
Внезапно удар молнии прорезал ночь, выхватив из тьмы широкую полосу скалы, затем вспышка погасла, и все вновь погрузилось во мрак. Нет, не все, потому что в этой черноте, как раз на том месте, где падала стеной вода, образовалась светящаяся дымка. Едва различимая вначале, она быстро сгущалась, становясь все заметнее, пока не превратилась в плотную белую завесу, парившую между землей и небом. Раздался еще один сотрясший воздух раскат, раздвоенная молния на мгновение осветила скалу. И вновь тьма уступила место мерцающей дымке, на этот раз не белой, а розоватой, словно окрашенной первыми лучами зари. Оттенок становился все насыщеннее, в то время как розовые капли разлетались в разные стороны, словно кто-то разбрызгивал пену водопада.
Как ни красиво было это зрелище, долго любоваться им нам не довелось. Снова вспышка, удар, грохот, словно под нами сотрясалась земля, и картина вновь изменилась. На короткое мгновение воцарилась тишина, затем розовая дымка исчезла. Все снова погрузилось во тьму, но не успели мы перевести дух, как вспыхнуло красное сияние, такого яркого огненного цвета, что не требовалось богатой фантазии, чтобы вообразить кровавый поток, извергающийся прямо на нас. Над водопадом повисла алая дымка, окрасив стекавшие по поверхности черного камня струи, принимавшие самые причудливые очертания, кроваво-красным. Но теперь свечение исходило не только от воды, казалось, сияет вся скала, и гигантские деревья раскачивались в отчаянной борьбе.
Мы наблюдали за всем этим молча, слишком поглощенные великолепием зрелища, чтобы говорить. И все же через какое-то время я обратился к Пауэру со словами, что нам очень повезло стать свидетелями такого феномена. И пока я говорил, он судорожно сжал мою руку.
– Боже! Что это было? – воскликнул он.
– О чем ты? – спросил я, весьма встревоженный его интонацией.
Он не ответил и только сильнее сжал мою руку. Я посмотрел в направлении водопада. Святые небеса! Что это было? Прямо из дымки наверху водопада появилась человеческая рука. Это была рука мертвеца, иссохшая, с синей, разлагающейся плотью, сморщенной на пальцах. И пока она махала и манила, другая рука, такая же сморщенная и страшная, возникла прямо перед нами, и истонченные пальцы сложились, словно в мольбе. Следом за руками стали постепенно прорисовываться про прочие очертания, и тогда мой рот открылся от изумления, и каждый нерв натянулся как струна: там, в призрачной дымке, стоял человек. Но что за человек! Он был мертв уже многие годы; плоть на его костях сморщилась и высохла и кое-где сгнила; это был человек, вернее, не человек, а скелет, даже не скелет, а ужасный труп, возвращенный к жизни или к видимости жизни. Вновь вспыхнуло алое сияние, и теперь казалось, что фигура стоит в потоках крови. Силуэт, корчившийся и извивавшийся, словно терпя смертные муки, теперь стоял прямо, с призрачными руками над головой, так, словно изрыгал проклятия, а потом, как в агонии, рухнул на истлевшие колени. Я больше не мог этого выносить и спрятал лицо в ладонях. Когда я вновь поднял глаза, видение исчезло.
– Пауэр, – позвал я слабым голосом. Но ответа не последовало, мой друг был в обмороке.
Когда он пришел в себя, луна снова ярко светила высоко в небе, словно и не было никакой грозы, водопад сверкал широкой серебряной полосой, будто ничего не произошло. Пауэр потянулся, протер глаза и удивленно осмотрелся вокруг. Наконец он заговорил.
– Роули, – начал он нерешительно. – Мне приснился очень любопытный сон. Я…
Я счел за лучшее прервать его.
– Это был не сон, Пауэр, потому что я тоже его видел, – сказал я.
Несколько мгновений он недоверчиво смотрел на меня и потом закрыл руками лицо.
– Ты тоже это видел! – выдохнул он. – Тогда, бог мой, что это может означать?
Пауэр – уравновешенный и прекрасно умеющий собой владеть человек, но ему потребовалось немало времени, прежде чем его нервы успокоились и он смог взять себя в руки.
– В одном я абсолютно убежден, – сказал он. – Это жуткое представление было показано нам с какой-то целью. Как ты думаешь, что это может быть?
– Честно говоря, у меня нет никаких соображений, – ответил я. – И я бы предпочел не гадать. Мы должны пойти туда и все выяснить.
– Именно так я и подумал, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Идем.
– Как, прямо сейчас? – удивленно воскликнул я. – Нужно дождаться утра! Спешка здесь ничего не даст, а небольшая задержка ничего не решит.
– Может, да, а может, и нет, – твердо ответил он. – Я пойду посмотреть, что скрывается за водопадом, и сделаю это прямо сейчас. Ты сможешь уснуть, пока есть вероятность, что этот призрак явится нам снова? – добавил он со слабой улыбкой, – Я нет.
– Вероятность невелика, – признался я. – Хотя, честно говоря, легче пережить это еще раз, чем пытаться найти научное объяснение тому, что мы видели. Я испытал такое потрясение, когда этот человек явился нам в первый раз, что…
– Роули, – перебил он меня. – Не шути так. Мы, конечно, сходимся не во всем, и твоя вера в незримое слабее, чем должна была бы быть моя. Но десь мы оба получили самое пугающее и уди-вительное свидетельство. Поверь, в этом есть некий смысл, и наш прямой долг отыскать его, если мы можем. Идем, пока светит луна.
– Хорошо, – сказал я. – Тогда иди вперед.
Итак, мы начали восхождение вдвоем.
Нет необходимости описывать этот утомительный подъем во всех подробностях. Мы отправились в путь в половине десятого и к одиннадцати добрались до выступа, куда низвергался поток. Между нами и этим уступом пролегала глубокая расселина, мы могли видеть сухую поверхность скалы, отстоящей от воды, образуя широкий проход так, что все просматривалось насквозь.
– Похоже на пещеру, – сказал Пауэр. – Мы можем туда добраться?
– Только если перепрыгнем через расселину, – ответил я. – Но я бы не стал рисковать. Давай посмотрим, нельзя ли спуститься сверху.
Подъем наверх занял у нас еще час, но и там положение было не лучше. Бурный поток с бешеной скоростью низвергался с края утеса, и отвесные обрывы с обеих сторон делали немыслимыми любые попытки спуститься этим путем.
– И все же где-то должен быть вход, – сказал я. – Давай попробуем его найти.
Затем я срезал молодое деревце и принялся обшаривать кустарник вокруг.
– Что ты делаешь? – закричал Пауэр.
– Обшариваю заросли в поисках входа в пещеру, если он, конечно, существует.
– Чепуха! Если бы здесь была дыра, ты бы уже давно в нее провалился. Даже если такой вход существует, так он должен находиться гораздо дальше.
С этими словами Пауэр повернулся ко мне спиной и исчез среди камней, покрывавших вершину. Вскоре я услышал его призыв. Я двинулся на голос и прошел не больше ста ярдов почти по прямой.
– Ну что? – спросил я. – Нашел?
– Да, вот только не знаю, значит ли это что-нибудь, – ответил он, указывая на метку, оставленную на стволе поваленного дерева, у которого он стоял: стрелка, указывавшая вниз.
– Возможно, метка землемера, – предположил я. – Но все же проверим.
Я взял свою палку и вновь принялся за дело. Потребовалось некоторое время, чтобы очистить пространство вокруг ствола от кустов и травы, но в конце концов это было сделано, и я принялся обследовать место. Начав с одного конца, я двигался к другому, тщательно обшаривая все направления. Преодолев около двух третей расстояния, я издал резкий возглас.
– Дай мне фонарь! – крикнул я.
– Что там? – спросил Пауэр дрожавшим от волнения голосом, торопливо доставая маленький сигнальный фонарь, в котором у нас до сих пор не возникало необходимости, поскольку все было залито лунным сиянием.
– Скажу, когда сам узнаю, – ответил я и, взяв фонарь, осветил вход в большую нору, которая стала видна после моей битвы с подлеском. Пауэр перегнулся через меня, пытаясь заглянуть внутрь.
– Это путь вниз, – сказал он.
– Без сомнения, – откликнулся я. – Идем.
Он отпрянул.
– Ты же не собираешься туда спускаться! – воскликнул он.
– Как раз собираюсь, – ответил я. – Теперь, когда мы уже потратили столько усилий, я хочу на это посмотреть. Идем, ты же не хочешь оставить меня здесь одного?
– Конечно, нет, – ответил Пауэр, собираясь с духом, – но как ты будешь спускаться? Ты ведь даже не знаешь глубины этой дыры.
– Нет, но скоро я это выясню. Посмотри сюда.
Все время, пока мы разговаривали, я продолжал очищать вход и пытался с помощью палки выяснить, насколько она глубока. Этого я сделать не смог, но зато понял, что с одной стороны норы моя палка через равные промежутки натыкается на что-то твердое.
Я заключил, что, вероятно, спуск сделан из каких-то бревен. Чтобы проверить свою догадку, я сунул туда руку, и костяшки пальцев вскоре ударились о первую ступень лестницы, если это, конечно, можно так назвать. Я сообщил об этом Пауэру.
– И что ты теперь собираешься делать? – спросил он.
Вместо ответа я положил палку поперек входа в нору и полез туда. Как я и предполагал, моя нога нащупала вторую ступеньку, расстояние между ними было приблизительно в половину моего роста. Затем еще одну, еще и еще… Тут моя нога уперлась в землю, это было так неожиданно, что я сел на зад, невольно вскрикнув.
– Ты цел, Уилл? – взволнованно спросил сверху Пауэр.
– Да, во всяком случае, мне так кажется. Но передай мне фонарь.
Пауэр привязал к ремню фонаря свой платок, спустил его и через несколько секунд сам присоединился ко мне.
– Что ж, теперь мы внутри, Уилл, – сказал он.
– Да, – ответил я. – На попятную мы не пойдем, а палка может нам пригодиться.
Я вновь слазил наверх, бросил вниз жердину и сам спрыгнул следом, приземлившись рядом с Пауэром. Он посветил туда-сюда фонарем, и мы увидели, что стоим в начале длинного и довольно широкого туннеля, о размерах которого мы даже не догадывались.
– Слушай! – внезапно сказал Пауэр. – Что это?
Я не считаю себя человеком нервным, но подобные неожиданные возгласы в данных обстоятельствах могли вывести из себя кого угодно, о чем я и сказал Пауэру.
– Но я и правда что-то слышал, Уилл, – произнес он извиняющимся тоном.
– Конечно, слышал, – ответил я, – но это же просто грохот водопада. – Это была правда: до нас отчетливо доносился шум воды. Я пошел с фонарем вперед, но, чувствуя, что нервы моего друга на пределе, предложил ему остаться и подождать моего возвращения. – Как ты себя чувствуешь, Чарльз? – спросил я его. – Если ты подождешь меня здесь, я схожу один.
Это предложение, наоборот, придало ему решимости.
– Нет уж, спасибо, – ответил он, – Признаюсь, не могу похвастаться, что я чувствую себя очень здорово, но оставаться здесь в одиночестве не собираюсь. В любом случае ничего страшнее того, что мы уже видели, быть не может. Идем.
Мы осторожно двинулись вперед, земляные стены сменились твердым камнем. Однако вскоре мы обнаружили, что каменная стена, которую мы считали сплошной, на самом деле является только перегородкой между туннелем, в котором находились мы, и другим туннелем или пещерой. Туда вел естественный ход, такой маленький, что человек мог протиснуться в него только на четвереньках.
Пауэр полез первым, а я, как мог, освещал ему путь фонарем. Вскоре он подал голос.
– Ты уже там? – крикнул я ему.
– Да, – ответил он. – И к тому же кое-что нашел.
– Что это? – спросил я.
– Точно не знаю. На ощупь похоже на связанные вместе палки.
Как только я залез туда вслед за Пауэром, фонарь пролил свет на загадку. Пауэр обнаружил связку факелов.
– Это кое-что проясняет! – воскликнул я, вытягивая один из факелов. – Мы не первые, кто оказался в этом таинственном месте. Давай зажжем факел и наконец-то получше осмотримся.
Первые несколько факелов, отсыревшие и покрывшиеся от времени плесенью, никак не хотели гореть. Но наконец-то мне удалось зажечь два из середины связки. Мы взяли по одному и подняли высоко над головами. На мгновение яркий свет ослепил глаза, но потом нам открылась великолепная картина. Мы находились в просторной пещере. Впереди рос целый лес сталактитов и сталагмитов, образовывавших множество рядов и галерей, уходящих во всех направлениях. На потолке между гигантскими колоннами сверкали кристаллы кварца. То тут, то там цветными бликами отражался свет факелов.
Некоторое время мы стояли молча. Наконец Пауэр произнес:
– Мы никогда не увидим ничего более прекрасного. – В его голосе звучало благоговение.
– Надо идти дальше, – ответил я.
Мы прошли еще около двухсот футов, грохот водопада становился громче с каждым шагом. Мы неожиданно оказались в самом конце прохода, который можно было бы сравнить с нефом собора, и впереди нас под прямым углом выстроился еще один ряд колонн, напоминая искусно украшенные хоры.
– Чудеса никогда не закончатся, – заметил Пауэр. – Я уже не удивлюсь, если обнаружу здесь алтарь. Правда, красиво?
– Очень, – ответил я. – Но и довольно досадно, эти колонны преградили нам дальнейший путь.
– Может быть, где-то там есть проход, – предположил он и двинулся влево.
Я пошел в другую сторону и вскоре крикнул:
– Ты прав. Здесь есть проход, причем рукотворный. – Я указал на большую дыру в ряде сталактитов. – Посмотри на это. Его пробили с помощью молотка или чего-то подобного.
– Это точно, – согласился Пауэр. – Но он был сделан очень давно, здесь уже наросли новые кристаллы. А что там дальше?
– Другая пещера, не такая большая, – ответил я, пролезая в дыру. – А за ней, футах в шестидесяти, водопад. Тут нет ничего особенного. Давай… о боже!
Мое восклицание было вызвано приступом ужаса, от которого я весь задрожал. Я ринулся обратно, да с такой силой, что чуть не сбил Пауэра с ног, а затем вцепился в него, трясясь всем телом.
– Скорее! Идем назад. Не смотри. Там нам не место. Смертный человек не в силах такого выдержать, – выпалил я.
– Ради всего святого, что случилось, старина? – кричал Пауэр. – Вот, выпей. – Он протянул мне фляжку.
Спиртное помогло, и невероятным усилием я постарался вновь собраться с духом.
– Сделай и ты глоток, Чарльз, – настаивал я. – Тебе это понадобится.
Он послушался.
– Скажи мне, что там.
Держа факел в левой руке, правой я показал прямо перед собой. Взгляд Пауэра следовал за моим пальцем. Факел выпал из его руки, и я едва успел подхватить друга, чтобы он не рухнул на землю.
– Боже мой, – воскликнул он. – Какой ужас! Прямо перед нами зияла открытая могила. Выкопанная когда-то земля по обеим сторонам от нее затвердела, и от времени почти уже превратилась в камень. С одной стороны валялись небрежно отброшенные кирка и лопата. С другой сидели два лишенных плоти ухмыляющихся скелета, они сидели в таком положении, что казалось, не сводят взгляда с могилы. В неверном свете факелов они походили на пару смеющихся демонов у врат преисподней.
– Идем отсюда, – сказал Пауэр.
– Нет, нет, – ответил я нетвердым голосом. – Они не причинят нам вреда. Они уже совсем мертвые. Давай осмотрим могилу.
– Ни за что, пока эти двое ее охраняют, – запротестовал Пауэр.
Я метнул свою палку в мертвых стражей, и скелеты рассыпались в прах. Мы пролезли в дыру, держа перед собой факелы, освещавшие нам путь. В открытой могиле лежали останки двух тел. Наверху был такой же рассыпающийся скелет, что и два предыдущих, а внизу, хотя и на последней стадии распада, виднелось тело, еще сохранявшее сходство с человеком. Сделав над собой усилие, я дотронулся палкой до верхнего скелета, и он рассыпался, как и те.
Нагнувшись вперед, мы опустили факелы в могилу. С первого взгляда мы узнали лицо человека, явившегося нам у водопада сегодня ночью. Я не думаю, что это нас удивило, и, когда чувство ужаса отступило, нас одновременно озарила одна и та же мысль: «Сумеем ли мы найти ключ к разгадке этой тайны?».
– Мы можем попытаться, – сказал Пауэр. – Смотри, рядом с киркой и лопатой валяется старое пальто. Давай начнем с него.
Пальто буквально распадалось под руками, но некогда оно было сшито из хорошей материи и предназначалось не для походных условий. С изнанки воротника можно было прочесть имя портного, бывшего одним из самых известных в Сиднее. Мы переглянулись.
– Шуйлен приехал из Лондона и открыл свой магазин около семи лет назад. Так что пальто, должно быть, пролежало здесь все это время.
– Наверняка, – ответил я, проверяя карманы, – Здесь есть еще кое-что. – Я достал небольшую жестяную коробочку и передал ее Пауэру.
– На ней какая-то надпись, – сказал он. – Но факелы мерцают, и я не могу ее разобрать, давай зажжем фонарь.
Я поднес фонарь к коробочке, и Пауэр прочел надпись:

Джордж Вудфолл
Поттс-Пойнт, Сидней

– Джордж Вудфолл! – воскликнул Пауэр, – Значит, его все-таки убили.
С большим трудом я открыл крышку и достал из коробочки небольшой лист бумаги, сложенный в четыре раза.
– Прочтем сейчас? – спросил я. – Или когда выберемся отсюда?
– Сейчас, – с нетерпением ответил Пауэр. Ом уже начал разворачивать бумагу и, едва взглянув на нее, издал удивленный возглас. Да это же исповедь, – сказал он и стал читать дальше, – Да, – вскоре повторил он. – Это исповедь Джорджа Вудфолла, который так долго жил среди нас, окруженный любовью и уважением. Здесь он сам пишет о своих грехах и страданиях.
Мы стали читать вместе в неровном свете факелов.
Письмо не было длинным и особенно подробным, но, тем не менее, в нем говорилось о преступлении и долгих мучительных размышлениях, мучивших несчастного преступника. Вот оно:

«Вот моя запоздалая исповедь. Я должен написать о своем преступлении, чтобы не сойти с ума. Я совершил его двадцать лет назад, двадцатого сентября, которое уже близко. Их было трое, и я убил всех троих. Из-за золота. Мы познакомились на приисках и шли в Сидней с золотым песком и самородками. Мы заработали немало, достаточно, чтобы каждому из нас встать на ноги, а для одного целое состояние. Это-то и стало для меня искушением. Я даже не знал их имен, поскольку у каждого из них была кличка. Все они были негодяями и низкими людьми, тогда как меня они звали джентльменом! Это золото было для меня возможностью восстановить свое положение, и я его забрал. Я убил их всех в пещере, которую мы случайно обнаружили днем ранее. Это было ужасное дело и страшное предательство. Какими бы ни были их преступления, ко мне они всегда относились довольно хорошо, позволили присоединиться к их компании, когда я впервые приехал на прииски, и во всем поступали со мной по справедливости. Они спали, когда я забрал их золото, а заодно и жизни. По крайней мере, двое из них; третий проснулся, когда я уже занес над ним нож. Он молча бросился на меня. Я схватил его за горло и начал душить. Я был уверен, что с ним все кончено, прежде чем разжал руки, чтобы подобрать нож, который выронил во время борьбы. Затем я нагнулся над ним, чтобы еще раз убедиться, что он мертв, но он пришел в себя и даже сумел сесть. Его лицо посинело, глаза вылезли из глазниц, язык вывалился наружу. Он не мог говорить и лишь сложил руки, умоляя о пощаде. Я кинулся к нему и вонзил в сердце нож. С последним дыханием из его груди вырвался крик, прокатившийся под сводами пещеры многократным эхом. Он до сих пор звенит у меня в ушах и не смолкнет до моего смертного часа.
Я начал рыть могилу, но это оказалось трудным делом, и в конце концов я бросил это занятие, решив, что вряд ли кто-нибудь обнаружит эту пещеру в таком уединенном и труднодоступном месте. А если и обнаружит, то уж никак не заподозрит в этом преступлении меня. Я положил тела в неглубокую яму и бросил сверху несколько камней. Так я оставил их и пришел в Сидней со своим кровавым золотом. Там меня никто не знал, и первое время я держался в тени, говоря, что недавно приехал из Англии, а сам искал подходящую возможность вложить свой небольшой капитал. Наконец такая возможность представилась. И я вложил все деньги в бенамберрский рудник. Вскоре я уже купался в богатстве и сделался известным человеком в городе. С того дня все, к чему бы я ни прикасался, превращалось в золото. Казалось, я никогда не ошибаюсь. Эта первая волна успеха так вскружила мне голову, что я почти не вспоминал о совершенном преступлении. К концу года меня затянул круговорот дел, и я почти убедил себя, что действительно забыл. И тут произошло нечто такое, отчего я понял: мне никогда не удастся забыть.
Было далеко за полночь, я сидел один в курительной своего дома на Поттс-Пойнт. Дом был полон шумных, веселых гостей, но все они один за другим отправились спать, и я сидел один у открытого окна, глядя на спокойный залив и особенно ни о чем не думая. Внезапно на меня накатила волна горького раскаяния, и я почувствовал, что готов отдать все свое богатство и далее жизнь, чтобы только смыть со своих рук кровь. Если бы тогда я поддался этому порыву, пошел бы в ближайший магистрат, признался в своем преступлении и понес наказание, я бы уберег себя от вечных мук. Но я противился, и порыв прошел. Это чувство, хотя и мимолетное, было очень глубоким, и я трясущимися руками налил себе бренди и, смешав с водой, выпил стакан залпом. Вскоре все мои сомнения улетучились, и я повернулся, чтобы закрыть окно. «Мертвые не говорят», – пробормотал я, закрывая щеколду. Но тут до меня снизу, с веранды, донеслись слова, сказанные очень тихо: «Время пришло, давайте начнем». Первая моя мысль была, что это грабители, я отскочил от окна и потянулся за револьвером. Наконец я подкрался к окну и выглянул наружу, мой палец был на курке, а нервы натянуты, словно струны. Яркий лунный свет заливал веранду и газон вплоть до гальки у края воды. Но нигде ничего не было видно, не было слышно даже шороха. «Они услышали меня и скрылись», – сказал я себе. С револьвером в руке я обошел сад и флигели, но, к своему огорчению, так никого и не обнаружил. Вернувшись в дом, я закрыл окно и погасил свет. Я потянулся, чтобы взять свечу, но тут же с криком отпрянул, потому что чье-то тяжелое тело со стуком упало у моих ног. Затем, прежде чем я успел опомниться или понять, что все это значит, вокруг поднялся жуткий крик. Пятясь, я опустился на стул и закрыл руками лицо. Но я никак не мог заглушить эти звуки, эхом отдававшиеся в моей голове, как в пещере в ту роковую ночь. Я знал, что вскоре должны проснуться мои домашние, и тогда я вынужден буду все объяснить. Итак, я сидел и ждал сам не знаю сколько, пока наконец не осознал, что только один мог слышать этот адский концерт. Стоило этой мысли прийти мне в голову, как звуки стихли, и вновь наступила тишина. Тогда, хотя я по-прежнему ничего не видел, до меня донесся голос того парня, с которым я так отчаянно боролся. «Джордж, ты становишься забывчивым, – произнес голос. – Мы здесь, чтобы напомнить тебе, что через неделю наступит двадцатое сентября». Эти слова были сказаны тихим ровным голосом. Я ничего не мог вымолвить в ответ, хотя и пытался. Тут голос продолжил: «Твое время еще не пришло, Джордж. Но прежде мы научим тебя помнить. В среду будет двадцатое число, мы ждем тебя в пещере. Ты же придешь, не правда ли?» – «Да, я приду», – прошептал я и погрузился в беспамятство.
Продолжать дальше нет смысла. Я пришел на свидание и пережил ночь такого смертельного ужаса, что сам не знаю, как после этого смог жить да еще видеть в жизни какой-то смысл. Однако я влачил это жалкое существование еще целых двадцать лет. Я рад, что написал свое признание, ибо это дало мне силы и утешение. Может быть, если бы я написал или рассказал это раньше, я был бы избавлен от того ужаса, который не оставлял меня все эти двадцать лет и каждый год, когда наступала дата, гнал меня в это жуткое паломничество на место преступления, где я проводил ночь, полную отчаяния и кошмара, в пещере, в которой когда-то совершил свой грех.
Теперь что-то подсказывает мне, что конец мой очень близок. Я должен вновь отправиться в паломничество к месту кровавых воспоминаний, и когда я вернусь, то передам это признание кому должно. И может быть, тогда моя мятущаяся душа наконец обретет покой.
Джордж Вудфолл».

Мы похоронили их в одной могиле, Пауэр отслужил над ними панихиду. Насыпав холм из обломков кварца, мы оставили их и пошли своей дорогой.

Приписка преподобного Чарльза Пауэра

Две мысли не дают мне покоя настолько, что я не могу удержаться, чтобы не высказать их. Во-первых, было очевидно, что Джордж Вудфолл не вернется из этого своего последнего несчастного путешествия, в которое он отправился вскоре после того, как написал признание. Почему это так? Неужели, не совершив исповеди, он должен был попасть во власть сил тьмы? И во-вторых, действительно ли мы были направлены в эту пещеру в эту самую ночь, чтобы душа, претерпевшая столько мучений, наконец обрела покой?

Предостережение подводной лодке

Английская легенда

Фрэнсис Кэдоган писал лорду Галифаксу, что «эта история хорошо известна среди старших офицеров, командовавших Средиземноморской флотилией в 1919 году».

Среди командиров подлодок, действовавших во время войны у юго-восточного побережья Англии, был один офицер, которого мы будем называть Райн, человек замечательной внешности и огромного обаяния, любимец на корабле. Он был из того сорта людей, в чьем присутствии все приободряются.
Эти лодки обычно уходили на две-три недели патрулировать воды от Голландских отмелей до входа в залив Джэйд-Бэй. Ночью они шли по поверхности, а днем, опасаясь бесчисленных германских самолетов, уходили на глубину, всплывая через определенные интервалы, чтобы поднять перископ. Лодка Райна ушла в одно из таких плаваний, и, так как она не вернулась, все были убеждены, что лодка затонула, либо потопленная немцами, либо по какой-то иной причине.
Через семь или восемь недель после этого другая субмарина патрулировала воды фактически в том же квадрате, что и лодка Райна. Она шла на малой скорости, едва подняв над поверхностью перископ, у которого в тот раз дежурил помощник командира. Необходимо было соблюдать осторожность, поскольку опыт подсказывал, что поднимать перископ даже на такую высоту было делом очень рискованным. День выдался тихий и солнечный, вдруг офицер, осматривавший морские просторы, закричал: «Боже милостивый, это же старина Райн машет нам как сумасшедший!».
Они тут же продули балласт, чтобы всплыть на поверхность, командир и весь экипаж ни секунды не сомневались, стоит ли идти на такой риск. Несколько моряков забрались в боевую рубку, а оттуда на палубу со спасательными концами в руках, пока другие готовились оказать помощь товарищу. Но когда лодка поднялась на поверхность, Райна так и не увидели, хотя день стоял ясный и были предприняты дальнейшие поиски. Однако офицер был уверен, что видел именно Райна, и никто не усомнился в его словах. Райн был человеком такой запоминающейся внешности, что не узнать его было невозможно; к тому же в последнее время о нем не говорилось ничего такого, что могло бы возбудить воображение.
Вскоре в воде заметили объект, дрейфовавший как раз по курсу, которым шла лодка. Когда судно поравнялось с ним, оказалось, что это были две мины, на которых субмарина непременно подорвалась бы, если бы Райн не помахал, чтобы предупредить экипаж.

Шуршащая леди из Линкольна и другие истории

Английская легенда

Мисс Нэш, одна леди из Индии, прислала эти истории в подарок лорду Галифаксу.

Каждому из моих дедушек приснилось по вещему сну. Мой дед со стороны отца, доктор Нэш (один из тех, кого Дин Черч в своей книге, посвященной Оксфордскому движению, называет «предтечами» того расцвета), был в Шотландии и собирался на следующий день отправиться в обратный путь, как всегда в экипаже. Ночью ему приснилось, что экипаж перевернулся и все пассажиры (одним из которых он должен был быть) погибли. Сон был настолько реальным, что он отложил свою поездку. Экипаж действительно разбился, и пассажиры погибли.
Дедушке со стороны матери по окончании школы отец его товарища предложил должность клерка в Линеен-Холл, в Дублине. Он принял предложение, вызвав негодование отца, который, вероятно, хотел, чтобы он сидел дома и оплакивал безрассудство деда, который промотал состояние, оставив своей семье жалкие две сотни фунтов в год. Однажды ночью дедушке приснилось, что его послали в банк за деньгами (дело, которое ему как младшему клерку прежде никогда не поручали), и, пока он там находился, пришел человек и представил чек, подпись на котором, как мой дедушка знал во сне, была подделана. Он шепнул об этом кассиру, и мошенничество было раскрыто. На следующий день все произошло точно так, как во сне. Молодого клерка послали в банк, пришел человек с чеком и протянул его кассиру вслед за моим дедушкой. Чуть ли не против воли он шепнул, что подпись подделана; так на самом деле и оказалось, и мой дедушка был вознагражден. Но он часто повторял, что никогда не забудет охватившего его ужаса, когда он осознал, что лишь на основании сновидения выдвинул серьезнейшее обвинение против абсолютно незнакомого человека.

Мой отец десять лет провел в Западной Австралии. Одно время он присматривал за овечьим пастбищем брата в глубинке. Мистер X., один из преуспевающих поселенцев, живших в той местности, часто говаривал о желании съездить на родину. Поэтому никого не удивило, когда один из его друзей, решивших его навестить, застал управляющего, который сообщил, что мистер X. уехал на два года, поручив ему вести дела. Однако через какое-то время случилось этому же самому другу вновь проезжать по тем местам. И он был очень удивлен, увидев X., сидящего на изгороди. «Привет, X.! – крикнул он. – Я думал, ты уехал домой». Тот ничего не ответил, слез с изгороди, отошел на некоторое расстояние и исчез. Тогда этот друг, обсудив случившееся с соседями, вернулся с несколькими следопытами-аборигенами, которые, осмотрев все вокруг, сказали: «Мозги белого человека». Затем они прошли по следам до того места, где X. исчез, и сказали: «Умирать». Неглубоко под землей нашли тело мистера X. Управляющего арестовали, и, конечно же, все, включая моего отца и дядю Ричарда, пошли в суд. Вначале преступник настаивал на своей невиновности. Но когда была рассказана история о появлении X. и о том, что обнаружено тело, управляющий во всем сознался. Он сказал, что рассчитывал за два года прибрать к рукам деньги и скрыться. Мой дядя и отец слышали признание убийцы, и это записано с их слов.

Чарльз Грэй, служивший священником в Рэтфорде и Блите (Нотте), рассказывал нам, что его брат, который был адвокатом Йоркского капитула, жил когда-то в старом доме в Клоузе. У него был маленький сын, который вскоре после того, как они переехали в тот дом, стал говорить о каком-то «старом джентльмене», который заходит к нему в детскую, когда там никого нет. Вначале все решили, что он фантазирует или что ему все приснилось, но ребенок говорил о том, что видел, с такой убежденностью, что отец, попросив мальчика как можно подробнее описать старика, отправился в соборную библиотеку, чтобы выяснить историю дома. Он узнал, что в доме некогда жил дядя Лоуренса Стерна, и на портрете в библиотеке он изображен одетым в точности так, как описывал его сын.

Одно время мы жили в Линкольне. Мой дядя Пери жил тогда в Уаддингтоне, в четырех милях от нас, на Линкольн-Клифф. Он был женат на сестре моей матери и написал «Историю Церкви для учащихся» и другие книги. Примерно на таком же расстоянии, как до нас, только дальше по Линкольн-Клифф, располагался Хармстон; и я помню, как ребенком, гостя в Уаддингтоне, ходила на прогулки в Хармстон-Холл, который казался мне заброшенным и пустынным. Владелец, друг, если не ошибаюсь, Георга IV, бежал из страны по какой-то неизвестной причине, и на имение был наложен арест судом лорда-канцлера. Через несколько лет после того, как мы переехали в Линкольн, я стала раз в неделю ходить в Уаддингтон, чтобы изучать латынь и староанглийский с моим дядей Пери. Однажды он рассказал мне, как ему довелось быть в Хармстоне в качестве свидетеля, когда судебные чиновники открывали дверь комнаты, которую хозяин дома запер, перед тем как бежал тридцать лет назад. Дядя Пери говорил, что комната выглядела так, словно гости внезапно выбежали из-за стола: стулья были перевернуты, бокалы валялись на полу вместе с заплесневелыми, покрытыми пылью остатками еды, словно там случилось нечто страшное. Говорили, будто хозяин неожиданно сообщил гостям, что его жена сбежала с лучшим другом, попросил всех разойтись и на следующий день уехал за границу. Однако дядя Пери говорил, что, вероятнее всего, причиной их бегства было некое ужасное событие. И это скорее всего так, ведь ни о жене, ни о ее любовнике никто больше ничего не слышал.
Моя сестра основала школу, а я, едва закончив обучение, должна была взять на себя руководство, и потому, оставив все дела, присоединилась к семье в Линкольне.
Пока мы жили там, две наши пансионерки, милые девочки, дочери фермера-джентльмена, жившие в Хармстоне, как-то в один из выходных пригласили нас с М. на чай. После длительной прогулки мы обнаружили, что живут они в Хармстон-Холле, так как фермер взял там в аренду землю. Мать девочек рассказала нам, что в доме обитают привидения, о чем она не имела ни малейшего понятия до того, как семья туда переехала. В первую же ночь, как только пробило одиннадцать, она услышала громкий крик ужаса, и кто-то бросился вниз по лестнице и упал у двери. Она решила, что кому-то из детей приснился страшный сон в незнакомом месте, и побежала открыть дверь, но там никого не было. Это повторялось каждую ночь, ровно в одиннадцать, и она уже начала привыкать. Я, вспомнив старинные истории, спросила: «Почему же никто не разобрал камин?». Казалось, никому даже в голову такое не приходило, к тому же все произошло очень давно. Возможно, жена и друг бывшего хозяина были убиты и похоронены под камином в той самой запертой комнате. Сын прежнего хозяина вернулся, он жил и умер в Уаддингтоне, и местные жители, как я полагаю, опасались его. Несколько человек пытались поселиться в Хармстон-Холле, но никто из них не задерживался там надолго. Один промышленник довольно основательно его перестроил, но его жена повредилась рассудком, и они уехали оттуда. Наконец старый хозяин умер, и имение продали владельцу чугунолитейного завода в Линкольне. Не знаю, как ему там живется, и случались ли там еще какие-нибудь необычайные происшествия.

Моей сестре рассказывали, что в доме, в котором мы жили в Линкольне, обитали привидения, но ни мы, ни наши слуги так ничего и не знали до самого отъезда. Здание было построено в 1107 году еще на римской кирпичной кладке и имело L-образную форму. Это было очень славное место. Моя мать превратила комнатушку внизу в ванную. В обшитую панелями гостиную вел длинный коридор. В западном крыле размещались спальня с ванной напротив и в конце еще одна большая спальня с туалетной комнатой. За ней находилась комната, где я спала, и оттуда лестничный пролет вел в людскую, а внизу, в самой старой части дома, спала моя старшая сестра М. Вскоре после того, как мы переехали, самая младшая из наших сестер попросила меня: «Элис, посиди, пожалуйста, около ванной, пока я буду там». (Она и я принимали ванну вечером.) Мы посмеялись, но я выполнила ее просьбу. Однажды ночью, во время каникул, я принимала ванну, когда остальные уже легли спать, и услышала, как кто-то прошел, шурша юбками, мимо ванной в направлении спальни. Выйдя из ванной, я сразу же заглянула в спальню и дальнюю комнату, но там никого не было. Кто-то из нас всегда оставался с матерью, которой уже было за семьдесят, и однажды, когда мы с ней были дома одни, она попросила меня закрыть окна, потому что начинал накрапывать дождь. Моя комната находилась в самом дальнем конце, и, когда я вошла туда, позади меня ясно послышался вздох. И это был не единственный случай, когда я слышала странные звуки. После того как мы переехали из этого дома, Н. призналась, что попросила меня посидеть у ванной и поболтать с ней из-за шуршащей леди, которая часто проходила мимо. Она видела ее три раза: дважды по пути в спальню и один раз в туалетной комнате. Однажды сестра пошла за ней в спальню, приняв ее за заблудившуюся в новом доме уборщицу, но, едва дойдя до другой двери, леди исчезла. Ни моя мама, ни старшая сестра ничего не слышали и не видели, хотя сестра жила в комнате, где леди появлялась чаще всего.
Вероятно, это был призрак леди Дилорэйн, из рода Скроупов (Беркли и Скроуп собственноручно обшили гостиную панелями); говорят, она очень любила этот старый дом. Это была решительная и сильная женщина; если верить рассказам, она швыряла из окна камни на солдат Кромвеля, когда те пришли, чтобы разрушить Линкольнский собор.