Появление мистера Бекбека

Английская легенда

Мистер У.Дж. Бекбек, так странно появившийся в этой истории перед мистером Г. У. Хиллом, рассказавшим об этом случае, был близким другом лорда Галифакса. Он был известным богословом и сторонником сближения с Русской Православной Церковью.

Мистер У.Дж. Бекбек из Стратон-Сторлесса в Норвиче – мой дорогой друг, к которому я испытываю большую симпатию и с которым у меня много общего. Около семи лет назад (1907), зимой, по одному случаю я написал мистеру Бекбеку важное письмо и отправил по его адресу в Стратон-Сторлесс. На следующий день я неважно себя чувствовал и не пошел на службу. Я сидел в своей комнате в доме номер девять на Блумфилд-Террас, когда без четверти четыре пополудни я увидел, как мимо окна прошел мистер Бекбек и направился к входной двери. Я сказал себе: «Надо же, я и не знал, что мистер Бекбек в Лондоне». Затем я приготовил для него стул, с минуты на минуту ожидая, что будет доложено о его приходе. Время шло, а он все не появлялся. И тогда, чтобы успеть к вечерней почте, я сел и написал мистеру Бекбеку записку, спрашивая, что он делал или о чем думал сегодня без четверти четыре. Он ответил, что в это время был на охоте и подумал, что должен вернуться, чтобы отправить мне письмо: ответ на одно важное послание, которое я написал днем ранее.
Мистер Бекбек – человек выдающейся наружности, которого невозможно с кем-то перепутать.

Лиса выдает любовников

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Старуха — торговка цветами рассказывала:
«Был в столице один дом, стоявший поблизости от заброшенного сада. В саду том издавна водилось множество лис.
Одна красавица, перелезая через невысокую стену, ходила туда на свидания со своим возлюбленным, юношей, жившим по соседству. Боясь, как бы люди не узнали об их связи, она вначале назвалась ему чужим именем, а потом, увидев, что он все больше привязывается к ней и уже не бросит, выдала себя за лису-оборотня из этого сада. Увлеченный ее красотой, юноша, конечно, не отверг красавицу.
Прошло уже много времени, как вдруг с крыши дома этой красавицы посыпалась черепица и послышалась брань:
— Я давно уже живу в этом саду, у меня там дети бегают, кирпичами бросаются, соседи жалуются, что их беспокоят, до развратных ли мне развлечений? Да как же ты посмела на меня клеветать?
И тут все узнали об этой истории.»
Вот уж поистине чудеса! Завлекая мужчин, лиса обычно выдает себя за женщину, а тут женщина выдала себя за лису.
В искусстве обольщения она оказалась посильнее лисы, но лиса-то оказалась куда добродетельнее!

Дух женщины в кабинете

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Дед мой, достопочтенный господин Чжан Сюэ-фэн, был человеком высокой нравственной чистоты. В кабинете его столы и тушечницы были изысканно строги, книги, картины — все находилось в строгом порядке. Двери он держал на запоре и впускал только близких. (А во дворике, куда выходили окна кабинета, пышно цвели деревья и цветы, зеленел мох.)
Слуги без особого на то распоряжения не решались туда и ногой ступить.
Моему дяде, достопочтенному господину Цзян-тину, в то время было лет одиннадцать или двенадцать. Дождавшись, когда дед ушел как-то из дому, он самовольно пробрался во дворик подышать свежим воздухом среди деревьев. Вдруг ему показалось, что в кабинете кто-то ходит. Решив, что дед вернулся домой раньше времени, он тихонько подкрался к окну и заглянул в комнату.
В бамбуковом кресле сидела женщина, нарумяненная и напудренная, как на картине. Напротив кресла было большое квадратное зеркало высотой примерно в пять чи, и отражалась в этом зеркале лиса. Мальчик испугался так, что пошевелиться не мог, и остался у окна словно прикованный.
Неожиданно женщина заметила свое изображение, встала, подышала на зеркало, и оно словно покрылось туманом, затем она вернулась на прежнее место. Через некоторое время следы ее дыхания стали исчезать с зеркала, и в нем снова отразилось ее изображение, но теперь уже в виде красавицы женщины. Боясь, что она заметит его, мальчик, крадучись, убежал. Впоследствии он сам рассказывал об этом моему отцу, достопочтенному господину из Яоани.
Достопочтенный господин из Яоани, излагая внукам раздел книги «Великое учение», в котором шла речь о самоусовершенствовании личности, привел в пример эту историю.
— Чистое зеркало, — сказал он, — пусто, поэтому вещи не могут в нем спрятать свое изображение. Однако когда оно потускнело от дыхания нечисти, то истинный облик в нем уже не отражался. Личное чувство ведет к пристрастию, а может быть, и в прошлом было что-то, что теперь служит преградой на пути к совершенству.
И еще он добавил:
— И не только личные чувства, но и забота об общем благе тоже может служить преградой добродетели. Благородный муж, посвятивший себя воспитанию людей, если и даст подлым людишкам возможность обойти себя, то все-таки в конце концов отринет их, порвет самые крепкие узы и отличит истину от лжи. Некогда Бао Сяо-су делал вид, что злоупотребляет властью и полностью полагается на показания арестованных, а на самом деле совсем на них не полагался; так и с этим затуманенным нечистью зеркалом. Поэтому, чтобы сердце было искренним, а помыслы честными, стремясь к знаниям, сначала надо постичь сущность вещей.

Духи и яшмовая подвеска

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Покойная тетка моего отца рассказывала:
«Когда умер Цао Хуа-чунь, его домашние положили ему в гроб яшмовую подвеску, пожалованную ему императором прежней династии Мин. Прошло несколько лет, и вдруг перед его могилой увидели белую змею. Потом заметили, что гроб источила вода.
В тот день, когда останки перенесли в другое место, увидели, что все драгоценности целы, но яшмовая подвеска пропала. А на теле змеи узоры были расположены точь-в-точь как на той подвеске.
Ну не наглость ли это со стороны духов так изменить яшму?»

Вождь Туо и вождь Тендо

Новокаледонская сказка

Вождь Туо расчищал валежник вокруг своего дома, отбрасывал сор в одну сторону, отбрасывал в другую. Он подумал: «Что бы мне сделать, чтобы поесть мяса? Сделаю-ка я силок для птиц».
Он лег спать, а утром начал плести веревку. К вечеру он сделал силок, пошел и поставил его на большом фикусе.
Потом вернулся домой, покурил и лег спать. Он спал, спал до света, а утром встал и пошел проверять силок. Там он увидел двух крыланов. Туо взобрался на фикус, распутал их, отрезал им лапы и крылья и сбросил крыланов вниз. Потом он спустился, поднял их и отнес своей матери. Мать взяла копалку и вырыла два клубня ямса и два клубня таро, завернула крыланов в листья и сунула все это в горшок. Она стала готовить на печи и нюхала пар, чтобы узнать, когда еда будет готова. Потом она достала еду: вот один крылан для вождя Туо, вот один для нее — его матери, вот один клубень ямса и один клубень таро для вождя Туо, один клубень ямса и один клубень таро для матери. Так они ели, пока не съели все.
Они покурили и пошли спать. Утром вождь Туо встал и пошел проверять силок.
И что же он там увидел? О чем пойдет наш рассказ?
Наш рассказ пойдет о вожде Тендо, о духе, который попал в силок.
Туо собрался взлезть на дерево, но увидел, кто сидел в силке, испугался и спрятался.
— О-о, — сказал Туо.— Кто это там наверху? Не злой ли это дух?
А тот из ловушки говорит ему:
— Иди, иди сюда!
— Я не могу, — отвечает Туо, — я боюсь.
— Не бойся, иди и освободи меня.
Туо залез и освободил вождя Тендо из силка. Тот, как только почувствовал себя свободным, вскочил вождю Туо на шею.
— О мой отец! О мой отец! — закричал вождь Туо, взывая к духу своего предка.— Мне страшно! Что теперь со мной будет? — и он заплакал.
— Перестань плакать, — сказал Тендо, — спускайся и пойдем в деревню.
Туо слез с дерева, а тот все сидел у него на шее. У подножия дерева Туо тяжело вздохнул и сказал:
— Слезай и иди, как я.
— Нет, я не слезу, я буду сидеть на тебе, ты ведь устроил мне ловушку.
Туо пошел в деревню, мать издали заметила его, так как ждала сына, и увидела, что он кого-то несет на себе.
— Кого это ты несешь на себе? — спросила старуха.
— А я и сам не знаю, он был в моем силке.
— Что же теперь будет?
— Не знаю, он не хочет слезать.
— Как же так? А что я буду готовить есть?
— Ну о чем ты спрашиваешь, — отвечал Туо, — мне совсем не до еды, мне страшно.
Тут вождь Тендо сказал:
— Я хочу есть, приготовь мне еду, старуха.
Старуха заторопилась, приготовила ямс и таро и подала Тендо. Он принялся есть, и из его рта капало на голову Туо.
Туо не мог ни есть, ни курить, и тогда он пошел спать, но и тут Тендо его не отпускал.
— О горе! Отпусти же меня! — взмолился Туо.
— Нет, мы будем спать так, ложись! — отвечал ему Тендо.
Они легли и уснули, а в полночь дух во сне отпустил вождя Туо. Тот почувствовал свободу и тихонько вышел из дому.
Он взобрался на кокосовую пальму и спрятался в ее листьях.
Пришел день, вождь Тендо в доме проснулся, огляделся вокруг:
— Где же вождь Туо? Где он? Куда он мог уйти ночью? Ну, я сейчас его отыщу!
С этими словами он вышел, поискал вверху, поискал внизу, но не нашел Туо. А тот сидел на пальме. Тогда дух решил напиться и полез за кокосовыми орехами. Он лез, лез, лез, остановился передохнуть, полез выше, наконец добрался доверху. Он сорвал слева орех, справа орех, хотел уже спускаться и тут увидел вождя Туо за листьями.
— Вот ты где! Хорошо, что я тебя нашел. Ты хотел сбежать от меня?
С этими словами дух снова вскочил на вождя Туо.
— Спускайся, надо собрать орехи, — приказал дух.
Вождь Туо спустился, подобрал орехи и очистил их.
— Мой сын, — спросила его старуха мать, — почему ты сам не хочешь съесть орех?
— О мать! — отвечал Туо. — Мне совсем не до еды, когда он сидит на мне. О горе мне, горе!
— Да он не хочет есть, — сказал дух, — а я проголодался, принеси мне поесть, старуха!
Потом опять наступила ночь, и вождь Туо пошел домой спать вместе с вождем Тендо, и они легли и уснули. В полночь дух опять отпустил свою жертву.
Туо почувствовал свободу, проснулся, встал, достал свой пояс из кожи крылана, натянул на голову шапку, натерся сажей, привязал к ногам красивые раковины, надел на руки браслеты, повязал белую набедренную повязку, на плечи набросил накидку из луба, вооружился копьем и дротиком и вышел из дома.
Вождь Туо спустился к морю и побежал вдоль берега. Он оставил позади свою землю, переплыл реку Пуананду и прибыл наконец к вождю Уагапа.
— Вождь Туо, твое ли я вижу лицо? — спросил вождь Уагапа.
— Да, это я, — отвечал вождь Туо.
— Что случилось с тобой?
— Я спасаюсь.
— От кого ты спасаешься?
— Я не знаю его, может быть, он злой дух!
— Где ты его встретил?
— Он попался в мою ловушку для птиц. Я пришел и выручил его, а он вскочил мне на шею, и как я ни тряс его, и влево, и вправо, и вперед, и назад, — он меня так и не отпустил. Я лег спать, в полночь он меня выпустил, и я убежал и спрятался на кокосовой пальме. Тогда он меня быстро нашел на пальме, а сейчас я уже убежал к тебе.
— Входи, — сказал вождь Уагапа, — садись здесь и ничего не бойся. Если он придет к нам, мы его убьем.
Не успели они присесть, как увидели вдали духа. Головой он доставал до неба, а ногами упирался в морское дно.
— Ты видишь, кто там идет? — спросил вождь Туо.
Смелость вождя Уагапа сразу исчезла.
— Вождь Туо, беги скорее отсюда, не то он и меня прихватит с тобой.
Вождь Туо бросился бежать и прибежал к вождю Баи.
— Вождь Туо, твое ли я вижу лицо? Что с тобой случилось?
— Да, это я. Я спасаюсь.
— Кто за тобой гонится? Он такой же, как мы?
— Я его не знаю, может быть, он злой дух.
— Входи, входи сюда; он найдет у нас свою смерть.
Едва присели они, как вдали показался дух. Трудно описать его рост: верхняя часть его тела терялась в облаках, а нижняя в глубине моря.
— Вождь Туо, — сказал вождь Баи, — подумай, куда ты сейчас побежишь, я боюсь, как бы он и меня не прихватил вместе с тобой.
Вождь Туо бросился бежать, он бежал, бежал и прибежал к вождю Каналы.
— Вождь Туо, твое ли я вижу лицо?
— Да, это я, — отвечал Туо.
— Что с тобой? — спросил вождь Каналы.
— Я спасаюсь, за мной гонятся от самого моего дома.
— Кто же это?
— Я не знаю, быть может, злой дух.
— А где он?
— Смотри, он скоро будет здесь.
— Садись, — сказал вождь Каналы, — мы его убьем.
И только сказал он эти слова, как показался дух. Голова его уходила далеко в небо, а ноги ступали по земле.
— Вождь Туо, поищи себе другое убежище, — воскликнул вождь Каналы, — а то я очень боюсь, как бы он и меня не прихватил вместе с тобой.
Туо вышел и побежал дальше. Так бежал он, бежал от вождя к вождю, пока не достиг Мааламоа, самого края страны. Он посмотрел вокруг, куда бежать дальше, но дальше земли не было. Он увидел лишь двух детей, которые купались в море.
И они тоже увидели его.
— Вы кто такие? — спросил их Туо.
— Мы — это мы, — ответили дети.
— Что вы здесь делаете?
— Мы купаемся.
И дети перестали на него смотреть. Они купались. Вождь Туо закричал им:
— Скажите мне, куда я могу бежать, чтобы спрятаться?
— А от кого тебе прятаться?
— От того, кто за мной гонится.
— Он такой же, как мы?
— Я не знаю, посмотрите туда, вон он идет.
— Ну, хорошо, оставайся здесь. Когда он будет совсем близко, мы нырнем в воду, и ты ныряй с нами.
Дух был уже близко. Дети нырнули, и вождь Туо нырнул вместе с ними. И они вошли в дом на дне моря.
Дух остался на берегу один. Он не мог спуститься на дно моря за своей жертвой. И тогда он вырвал два пучка травы, призвал двух птиц и велел им созвать всех остальных птиц.
Одна полетела вдоль западного берега, другая вдоль восточного, и они слетелись на острове Поот.
Вскоре все птицы, все до одной, собрались перед вождем Тендо, и он сказал им:
— Я созвал вас, чтобы вы выпили всю воду из моря,
И птицы ответили:
— Мы повинуемся!
Первыми начали пить цапли. Они пили, пили, пили, и вода стала убывать, как при малом отливе.
Потом стали пить кулики. Они пили, пили, пили, и из воды показались кораллы.
Потом стали пить чайки. Они пили, пили, пили, и вода стала убывать, как при большом отливе.
Потом стали пить другие птицы. Показалась крыша, потом и стены дома; наконец все стало сухо.
— Дело сделано, — сказал вождь Тендо, — вы свободны, а я пойду и найду вождя Туо, чтобы он меня накормил.
Он подошел к дому, и вождь Туо начал опять причитать:
— О, я несчастный, вот он идет за мной.
— Что же ты будешь делать? — спросили дети.
— То, что вы скажете.
— Хорошо, — сказали дети, — слушай нас: когда он тебя позовет, ты не выходи, скажи ему, пусть он сам войдет в дом.
Вождь Тендо стал звать вождя Tyo:
— Выходи!
— Не выйду, — отвечал Туо. — Если я тебе нужен, войди за мной.
Тем временем дети взяли по топору и встали с двух сторон у входа.
Вождь Тендо нагнулся, чтобы войти, и тогда дети отрубили ему голову, она покатилась внутрь дома, а тело осталось лежать снаружи.

Призрак, явившийся полковнику П.

Английская легенда

История «Призрак, явившийся полковнику П.» не претендует на достоверность, она выдумана самим лордом Галифаксом. Этим она и интересна и потому включена в данный сборник. В рассказе, вероятнее всего, описан Гэрроуби, собственный дом лорда Галифакса, расположенный неподалеку от Кеби-Лидедэйл, в восточном округе Йоркшира.

Где находятся умершие, те, кого мы любили и кто любил нас; и те, кому мы, возможно, причинили какое-либо непоправимое зло? Покинули они этот свет навечно или же порой возвращаются? А может быть, они все еще среди нас, ведут то неопределенное, таинственное и ужасное существование, которое в древние времена связывалось с миром духов? Есть ли среди них не обретшие покоя души, которым позволено преследовать нас и мстить за причиненные обиды? Мы не в силах объяснить связь между этим миром и тем, который нельзя ни увидеть, ни ощутить, но не в силах мы также и допустить, что преграда между ними непроницаема. Мы точно знаем, что мертвые во сне или наяву продолжают влиять на наше земное существование, и порой все мы, даже самые невосприимчивые, вдруг ощущаем присутствие чего-то незримого и испытываем смутный страх перед тем, что скрывающиеся в темноте призраки вдруг явятся нам, и мы окажемся в их власти, беспомощные перед непознанным могуществом невидимого мира. Что будит в нас предчувствия именно в определенное время и в определенных местах? И что лежит в основе веры в контакт с мертвыми и в различные ритуалы, которые не связаны с какой-нибудь отдельно взятой страной или эпохой, но распространены среди всей человеческой расы?
Или же человек, будучи духом, облеченным плотью, является существом двойственной природы, и низшей, телесной, уготовано после временного разлучения ее с душой, вызванного смертью, вновь стать инструментом духовным, с которым даже в период этого временного разъединения поддерживается некая таинственная связь? В силу тождественности человеческой личности, которая делает душу и тело единым существом, какие отношения могут быть между душой и прахом, в котором она некогда обитала, между душой и местом, где покоится тело, в ожидании воссоединения в будущей жизни? Неужели слова, произнесенные поблизости от того места, что некогда было земным обиталищем души, будут скорее услышаны бестелесным духом, которому все еще принадлежит это прибежище, чем слова, произнесенные где-то еще?
Откуда пошла распространенная почти повсеместно традиция обращать молитвы к усопшим поблизости от их могил? Как идеи, лежащие в основе этих и иных фактов, связаны с верой и обрядами, которые одобряются христианской церковью, а также народными суевериями и обычаями? Корнуэльские рыбаки, например, боятся проходить ночью вдоль тех участков берега, куда выбрасывало обломки судов, чтобы не услышать голоса мертвых рыбаков, зовущих их из моря. Они верят, что на одиноких пляжах можно услышать голоса утопленников, выкрикивающих свои имена. Откуда пошло поверье, что духи непогребенных мертвецов, чьи тела осквернены, не могут обрести покоя, но блуждают поблизости от своих земных останков? Известен случай с британским военным кораблем «Вагнер»: потерпевшие кораблекрушение моряки единодушно связали свое несчастье с непогребенным телом, которое они нашли и посчитали останками своего бывшего товарища, убитого на острове, куда их выбросило. Веря в это, пираты убивали раба или пленника в том месте, где они прятали свои сокровища, чтобы дух мертвеца охранял тайник от вторжения живых.
Возвращаются ли мертвые туда, где они часто бывали при жизни? Неужели это их поступь слышна на лестницах, а незримое присутствие порой нарушает наше уединение? Наделены ли животные в этом смысле более тонким восприятием, чем люди?
Что за связь существует между жизнью и светом, смертью и тьмой? Что вкладывается в понятие «тот свет»? Какой смысл несут слова «подземный мир»? Что лежит в основе столь часто повторяемых рассказов о звуках, которые доносятся по ночам из одиноких курганов на йоркширских пустошах? И откуда пошли предания о том, что духи по-прежнему возвращаются к этим древним могилам в призрачном подобии тел, где некогда обитали, и ищут останки, место последнего упокоения которых так часто бывает разорено? И откуда пошла легенда об огоньках, которые в определенное время года можно видеть над заброшенными могильными холмами, под которыми лежат древние обитатели этой страны, чье присутствие, говорят, до сих пор ощущают те, кто безрассудно вторгся в сферу их таинственного влияния?

Читать далее

Дух-свидетель

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

В году гэн-у правления императора под девизом Цянь-лун (1750 г.) из казенной сокровищницы пропал яшмовый сосуд. Стали проводить дознание среди привратников, и, когда сличали реестры, привратник Чан Мин внезапно сказал детским голосом:
— Яшмового сосуда он не крал, а вот человека убил. Я и есть дух убитого.
Проводивший дознание чиновник был очень удивлен и решил передать дело в уголовную палату. Начальником отделения этой палаты в Цзянсу был назначен в это время достопочтенный господин из Яоани. Вместе с достопочтенным Юй Вэнь-и и другими чиновниками он проводил допрос, и дух рассказал им следующее:
— Зовут меня Эр-гэ, мне четырнадцать лет, семья моя живет в столице, отца зовут Ли Син-ван. В пятнадцатый день первой луны прошлого года Чан Мин повел меня смотреть на фонари. На обратном пути глубокой ночью, когда все вокруг спали, Чан Мин стал приставать ко мне, я его оттолкнул что было силы и сказал, что, вернувшись домой, пожалуюсь отцу. Тогда Чан Мин задушил меня своим поясом и закопал мой труп на берегу реки.
Отец мой, подозревая, что Чан Мин похитил меня и спрятал, подал жалобу губернатору, дело передали в уголовную палату, но доказательств у отца не было и арестовать злодея оказалось невозможно. С тех лор мой дух постоянно следовал за Чан Мином, куда бы он ни отправился, но стоило мне приблизиться к нему на расстояние четырех-пяти чи, как я начинал ощущать жар, словно от яркого пламени. На большем расстоянии жар ослабевал, и я стал приучать себя, постепенно приближаясь к нему, пока между нами не осталось расстояние в какой-нибудь чи с небольшим. Наконец вчера я совсем не ощутил жара и смог проникнуть в его тело.
Показаний, данных во время допроса, дух придерживался и в уголовной палате, он все время стоял на своем. Основываясь на указанной им дате, среди старых дел нашли жалобу его отца. На вопрос, где находится его труп, дух ответил, что рядом с ивами, растущими на берегу реки. Труп выкопали, он еще не успел разложиться. Вызвали отца для опознания. Зарыдав, он закричал:
— Это мой сын!
Хотя дело это носило фантастический характер, улики были налицо, к тому же когда во время допроса называли Чан Мина по имени, то он, словно вдруг пробудившись ото сна, отвечал своим голосом, когда же обращались по имени к Эр-гэ, откликался голосом мальчика. Долго тянулись допросы, пока Чан Мин наконец не повинился. Отец с сыном много беседовали о своих семейных делах, все было ясно, и сомнений ни у кого не оставалось. Запросили высшие инстанции, велено было поступить по закону.
В день вынесения приговора дух был очень весел, он вдруг начал подражать выкрикам разносчиков пирожков. Отец, плача, сказал:
— Давно я не слышал этого, ну точь-в-точь как при жизни! — Потом спросил:
— Куда же теперь отправишься, сынок?
— Не знаю, — ответил мальчик, — но отсюда уйду.
С этой минуты, сколько бы к нему ни обращались, Чан Мин больше не отвечал голосом Эр-гэ.

Далингавув

Новогебридская сказка

Жители одной деревни расчистили участок и посадили бананы. А когда поспели плоды, туда повадился ходить Дилингавув. Он влезал на ствол банана и поедал их.
И вот однажды Дилингавув сидел на банане, и его заметил кто-то из жителей деревни. Этот человек побежал и сказал остальным:
— Я только что видел того, кто ворует и ест наши бананы!
Мараухихи воскликнул:
— Берите луки, пойдем и убьем его!
Но люди сказали:
— Нет, никто не сможет его убить!
— А я смогу! — воскликнул Мараухихи.
— Нет, это невозможно, — стали спорить с ним другие.
Но все же они взяли луки и на стрелы надели наконечники.
— Пойдем по одному, — сказал Мараухихи.
Первый пошел вперед, увидел Дилингавува и начал подкрадываться к нему, чтобы пустить стрелу. Но Дилингавув взмахнул руками, как летучая мышь крыльями, Человек испугался, убежал и рассказал об этом остальным,
— Его невозможно застрелить, — сказали люди. Но Мараухихи велел идти второму. Тот двинулся вперед, но с ним случилось то же, что и с первым.
Так по одному все люди выходили вперед, возвращались и говорили:
— Его невозможно убить!
Тогда Мараухихи сказал:
— Я сам пойду, пущу в него стрелу и убью.
Мараухихи был умнее всех остальных.
Он пошел и увидел Дилингавува, сидящего на банане. Мараухихи осторожно приблизился, но тут Дилингавув заметил его и простер над ним свои руки. Мараухихи не испугался. Он взял стрелу для охоты на птиц, вырезанную из казуарины, и выстрелил. Стрела оторвала Дилингавуву одно ухо, и он свалился на землю вниз головой. Мараухихи побежал к своим людям и рассказал, что он подстрелил Дилингавува.
А тот поднялся и пошел домой, к матери. Дилингавув окликнул мать, и она спросила:
— Что тебе, сын?
— Дай мне топор.
— А зачем он тебе?
Но Дилингавув не стал рассказывать матери, что Мараухихи отстрелил ему ухо. Дилингавув пошел и вырубил себе ухо из корня дерева pay. Он рубил корень и приговаривал:
— Рубись на куски! Разрубайся!
Мараухихи подослал одного из своих людей, и тот подсмотрел, что делает Дилингавув, и подслушал, что он говорит.
Посланный вернулся к Мараухихи и рассказал, что Дилингавув из корня дерева pay сделал себе новое ухо взамен оторванного.
Потом Мараухихи и его люди устроили пир. Они ели и танцевали, они танцевали каждый день. Дилингавув услышал об этом и сказал:
— Теперь я пойду и отомщу им!
Он взял много каштанов, взял камни, взял огонь, взял плащ из листьев, который надевают на танцах, и пошел к деревне, где жил Мараухихи. В деревню Дилингавув не вошел, а остановился поблизости. Он разжег костер, изжарил каштаны и раскалил камни. Потом Дилингавув выкопал очень глубокую яму и прикрыл ее плащом. Он сел рядом с ямой, стал есть каштаны и смотреть на танцующих. Люди танцевали долго. Но вот один из них отошел в сторону отдышаться и видит: сидит Дилингавув и ест каштаны.
— Дай мне один каштан, — попросил этот человек.
— Возьми, — только подойди сюда, — ответил Дилингавув.
Человек подошел к нему, сел на плащ и провалился в яму.
То же самое Дилингавув проделал и со всеми остальными танцорами. Последним в яму свалился Мараухихи.
Тогда Дилингавув стал швырять в яму раскаленные камни. А Мараухихи сказал своим людям:
— Становитесь ближе вот к этому краю!
И все они остались живы.
А Дилингавув решил, что все они погибли, и ушел домой.
Мараухихи спросил своих товарищей:
— Как вы думаете, как нам спастись?
— Да ведь мы уже мертвые, — отвечали люди.
— Вовсе нет! — воскликнул Мараухихи. — Я очень хорошо знаю, что мы еще не мертвые!
Мараухихи посмотрел вверх и увидел, что над ямой нависает ветка смоковницы. Он сказал:
— Давайте сделаем так. Пустим стрелу в эту ветку. Потом выстрелим еще раз, так чтобы вторая стрела воткнулась в первую. Пустим еще стрелы, и получится цепочка. Она свесится сюда, и мы выберемся по ней из ямы.
Так они и сделали. Цепочка из стрел свесилась в яму.
— Полезайте наверх, — сказал Мараухихи.
— Давай ты первый, а мы за тобой, — ответили ему.
По цепочке из стрел они выбрались из ямы и спаслись.

Крики в западной комнате в Флесбери

Английская легенда

Лорд Галифакс скопировал этот рассказ с рукописи сестры Джона Карнсена, упомянутого в нем ребенка, который умер 22 апреля 1835 года в возрасте одиннадцати лет. Лорд Галифакс также приводит сведения о том, что «дом, в котором произошли описанные события, – это одинокий особняк на Северном побережье Корнуолла. Семья, обитавшая там, единственные потомки Карнсенов в Корнуолле». Имена приводятся так, как они появляются в «Книге привидений», но, вероятнее всего, Карнсены должны писаться как Карнсью (это фамилия старинного корнуэльского рода), а Флесбери – как Флексбери (так называется поместье неподалеку от Бьюда).

Это простое изложение произошедших с нами событий, без прикрас и преувеличений.
В начале 1835 года мой брат Джон серьезно заболел и многие недели находился между жизнью и смертью. Наступил и прошел кризис, и в последующие две недели надежда и отчаяние то и дело сменяли друг друга. Но к концу этого периода его состояние настолько улучшилось, что все члены семьи питали самые радужные надежды на его выздоровление. Кроме матери и тетки, которые продолжали тревожиться, пока врачи отказывались дать определенно положительный прогноз.
Было между пятью и шестью часами чудесного весеннего вечера в конце марта. Заходящее солнце заливало радостным светом западную комнату, в которой сидели трое сестер Джона и его брат Уильям. Они только что поднялись из столовой, где оставили отца. Матушка и тетя вернулись в комнату Джона. Западная комната выходит на главную лестницу, которая поднимается от главного зала через центральную часть дома. Перед дверью в западную комнату имеется небольшая площадка, к которой ведут несколько ступеней. Следующий пролет заканчивается верхней площадкой, откуда можно попасть в комнату, в которой лежал Джон. Так как центральная часть дома была открытой, то каждый звук, раздавшийся внизу, был явственно слышен на верхней площадке. Служебные помещения были расположены в конце коридора, шедшего позади зала и столовой, так что обычно шум из зала или с лестницы туда не доносился.
Дети в западной комнате были в прекрасном настроении. Они больше не тревожились за брата и даже были склонны считать, что взрослые напрасно беспокоятся. Бедный малыш Джонни после всех волнений и суеты, которая поднялась вокруг, наконец-то поправляется, говорили они друг другу. Он был милым, славным мальчуганом и никогда бы не стал заставлять попусту суетиться вокруг себя. Но даже тогда матушка и тетя не верили, что он поправится. В тот вечер за обедом мама снова расплакалась. Дети обсуждали двух докторов, которые пользовали Джона. Один, который был помоложе, особенно досадил им тем, что в тот день, докладывая отцу о состоянии своего пациента, хотя и отметил, что у Джона улучшился аппетит, и мальчик набирается сил, тем не менее, добавил, что не видит никаких улучшений.
– Папа сказал, что он сам себе противоречит, – заметил кто-то из детей.
Затем другой ребенок продолжил мысль, и его реплика вызвала общий смех. Смех еще не успел стихнуть, как вдруг послышался пронзительный крик. Было такое впечатление, что кто-то кричит на лестничной площадке за дверью.
Затем наступила тишина, и вдруг снова раздался такой же крик, потом снова тишина, и тут закричали в третий раз, еще громче и пронзительнее, крик перешел в хрип и бульканье, словно вырывавшиеся из горла умирающего.
Дети в комнате были объяты ужасом. Наверное, никто не забыл этого ужасного звука. И сейчас, когда я пишу эти строки, крик, кажется, до сих пор звенит у меня в ушах.
В этот момент дверь из столовой, находившаяся в дальнем конце зала, распахнулась и мистер Карнсен, сидевший там в одиночестве, выбежал к подножию лестницы. Взволнованным голосом он позвал дочь, которая, как он знал, была в западной комнате.
– Гертруда, что случилось? Кто так жутко кричал?
– Мы не знаем, папа, – ответила она. – Никто из нас не кричал, хотя крик донесся откуда-то поблизости.
– Это было похоже на вопль отчаяния, – сказал отец. – Спустись к Грейс и спроси ее, не случилось ли чего с кем-нибудь в кухне, хотя звук, кажется, раздался в другом месте.
Гертруда побежала исполнять поручение и застала экономку одну в большой передней. Она стояла, словно прислушиваясь, и тоже сообщила, что отчетливо слышала, как трижды кричали. Она тоже не знала, в чем дело, и, хотя крики явно раздались не на кухне, пошла туда выяснить, не знают ли чего слуги.
Когда она вернулась, ее обычно румяное лицо было бледно.
– О мисс Гертруда, нет никакой надежды для мистера Джона, вот что это значит, – сказала она. – Это были не слуги, да и вообще это не человеческий голос. Слуги тоже слышали крики, и, кажется, они раздавались где-то далеко.
– Как ты можешь говорить такую чепуху! – ответила Гертруда. – Кому же знать, как не тебе. Папа велел все выяснить и доложить ему.
Вернувшись в зал, девочка застала отца, разговаривавшего с врачом, который только что пришел.
– Это был женский голос, – говорил мистер Карнсен. – Крик был такой отчаянный, словно ее убивали.
Врач ответил, что в это время шел по лужайке и наверняка услышал бы, если бы крик раздался где-то вне дома.
Гертруда сообщила отцу о том, что ее расспросы остались безрезультатными, и он попросил сообщить матери, которая была в комнате Джона, о том, что пришел врач. По дороге наверх она заглянула в западную комнату, где застала присоединившуюся к детям Элен, верную и преданную служанку, с младшей девочкой на руках, которой было около двух с половиной лет. Элен сказала, что услышала крики, когда была на первом этаже, они доносились, как ей показалось, из западной комнаты. Ребенок спросил: «Кто это кричит, Элен? Я не кричала»; и, подняв ее на руки, девушка побежала наверх, чтобы выяснить, что случилось.
– Бедный Джонни! Он, должно быть, ужасно перепугался! – заметил кто-то из детей.
– А вдруг это кричал мистер Джон, может, с ним случился приступ? – предположила Элен.
Пораженная этой мыслью, Гертруда кинулась наверх. Дверь в комнату брата была приоткрыта, и мальчик лежал с совершенно безмятежным лицом. Когда она подошла к кровати, он взглянул на нее и улыбнулся, но ничего не сказал. Матушка сидела на диване, а тетя читала у окна. Ничего более тихого и спокойного, чем эта комната и ее обитатели, нельзя было себе и представить.
Сообщив, что пришел доктор, Гертруда склонилась над братом, чтобы выяснить, по возможности не растревожив мать, слышал ли он крики.
– Джонни, какой ты молчаливый! – сказала она. – Ты спал?
– Нет, Герти, – ответил он. – Я не спал и уже знаю, что пришел доктор; я слышал, как тявкнул Дэш.
Старый пес, лежавший на коврике в прихожей, всегда гавкал один раз, когда приходил врач. Значит, Джон слышал лай, но не слышал этого жуткого крика, который перепугал всех в доме, за исключением Джона и тех, кто был рядом с ним.
Доктор уже поднимался наверх, и Гертруда попросила тетушку выйти с ней. В западной комнате она рассказала о том, что случилось, тетушка ответила, что в комнате Джона было очень тихо. Он не спал, но некоторое время лежал молча; и никаких необычных звуков они не слышали.
Стали разбираться, выдвигались всевозможные предположения, но все было напрасно, причину установить так и не удалось.
На следующее утро к завтраку пришел доктор, вместе со своим братом, старым священником, который время от времени навещал Джона. В их присутствии позвали экономку и управляющего и расспросили о результатах разыскания, которое они провели согласно указаниям мистера Карнсена. Одно было совершенно ясно: крики звучали в доме, поскольку никто за его пределами их не слышал. Все опрошенные утверждали, что слышали три крика, голос был женским и последний крик словно перешел в предсмертный хрип. Самое странное было то, что крики раздались где-то поблизости от западной комнаты, так что они должны были быть хорошо слышны в комнате Джона, но никто из находившихся там ничего о них не знал.
Слугам строго-настрого запретили распространяться о том, что произошло. Мистер Карнсен выказал такое отвращение к этому предмету, что никто при нем не решался заговорить на эту тему, и детям также было велено молчать. Священник, услышав об этом случае, сказал, что подобным вещам невозможно найти какое-либо естественное объяснение. Нам он говорил, что нельзя ни отрицать того, что мы слышали, ни впадать в какие-нибудь суеверия. И лишь со временем можно будет яснее судить о значении этого предупреждения.
С того дня даже те, кто питал большие надежды, потеряли уверенность, хотя в течение следующей недели здоровье Джона, казалось, продолжало улучшаться.
Но затем ему вновь стало хуже, и через три недели после того, как мы слышали крики, он умер.
Может возникнуть вопрос, предшествовали ли подобные предзнаменования смерти других членов семьи. Через пятнадцать лет младшая сестра Джона, Эмма, находилась при смерти. Посреди ночи, перед самым концом, дежурившие у ее постели услышали надрывный плач и стоны, наполнившие весь дом. Шум стих, когда она испустила последний вздох. Несколько месяцев спустя сестры Эммы, собравшись у смертного одра своей матери, ожидали, что вот-вот они услышат крик, но ничего не произошло. Не было никаких предзнаменований смерти двух их братьев, скончавшихся в далеких странах, и даже когда отошел сам мистер Карнсен в марте 1860 года, стоя на коленях и молясь у края постели.

Каипора

Сказка индейцев тупи

Один человек больше всего на свете любил охоту. С рассвета до заката пропадал он в лесу, в самых глухих уголках, сплетая из жердей ловушки для птиц, роя волчьи ямы, расставляя западни и капканы.
И вот как-то раз, когда он, взобравшись на самую верхушку дерева, подстерегал дичь, из чащи выскочило стадо кабанов. Охотник прицелился и метким выстрелом уложил сразу троих. Но в ту минуту, когда он, в восторге от своей удачи, стал слезать с дерева, издали послышался громкий свист. Охотник вздрогнул и замер на своем настиле из веток, испуганно вглядываясь в темную лесную глубину… Да, сомнений быть не могло: то приближался Каипора, главный леший окрестных лесов, — видно, желал взглянуть хозяйским глазом на свое кабанье стадо…
Всё ближе и ближе слышался свист, и уже не только свист, а еще и топот копыт и треск валежника. И вот наконец, чаща раздвинулась, и охотник увидел Каипору. Он был маленький, жилистый, черный как черт, мохнатый как обезьяна, и ехал верхом на тощем черном кабане. В правой руке он держал длинную железную рогатину, а левая рука его и вовсе не была видна, как, впрочем, и весь левый бок — виден он был только наполовину, словно другая его половина растаяла в сонном, жарком, сыром воздухе леса. Вонзая острые пятки в бока поджарого кабана, он скакал по своей вотчине с гиканьем и свистом, протыкая рогатиной воздух, поднимая такой шум, что хоть святых вон выноси, и выкрикивая гнусавым голосом охотничий клич;
— Эге-ге! Эге-ге! Эге-ге!
Наткнувшись на убитых кабанов, распростертых на земле, он стал с силой тыкать в них своей рогатиной, приговаривая:
— Вставайте, вставайте, бездельники! Не время спать!
И убитые кабаны вскочили как ни в чем не бывало и убежали, ворча. Только последний, самый большой кабан, никак не хотел вставать… Каипора пришел в бешенство: он тыкал непокорного с такой силой, колол с таким остервенением, что даже сломал один рог своей рогатины. Тут только большой кабан поднялся, словно нехотя, и, встряхнувшись, поскакал вслед за остальными. Каипора закричал ему вслед:
— Нежности какие! Ну погоди, я тебя проучу! Теперь из-за тебя придется завтра идти к кузнецу чинить рогатину!
И, пустив вскачь своего сухопарого кабана, Каипора умчался, оглашая чащу гнусавым криком:
— Эге-ге! Эге-ге! Эге-ге!
Долго еще сидел охотник на дереве. Когда ни крика, ни топота уже не было слышно и вокруг стояла полная тишина, он слез с дерева и не чуя под собою ног побежал домой.
На следующее утро, ранехонько, зашел он в гости к кузнецу. Ну, поговорили о том о сем, а тем временем солнце уже встало высоко на небе. Тут-то и постучался в двери кузницы невысокий кряжистый индеец в кожаной шляпе, нахлобученной на глаза. Вошел и говорит кузнецу:
— Добрый день, хозяин. Не можешь ли починить вот эту рогатину? Только поживей, а то я уж больно спешу…
— Эх, добрый человек, — отвечает кузнец, — поживей-то никак нельзя, потому как жар в горне раздувать некому. Мехи-то у меня с утра — как неживые.
А наш охотник как взглянул на индейца, так сразу признал в нем вчерашнего знакомого и подумал, что Каипора затем, верно, и переменил свое обличье, чтоб пойти к кузнецу чинить рогатину, которую сломал вчера о бока большого кабана. «Ну, погоди…» — подумал охотник и вскочил с места со словами:
— Я раздую горн, мастер.
— Нешто умеешь? — спросил кузнец.
— А попробую. Пожалуй, тут особой-то учености не требуется, — сказал охотник.
Кузнец разжег горн и велел охотнику взяться за мехи. Охотник приналег на мехи и стал раздувать, но только тихо так — р-раз-два-а; р-раз-два-а-три-и-и, — напевая в такт песенку:

Кто бродит по лесу,
Насмотрится чуда…

Индеец глядел-глядел, а потом подошел, оттолкнул охотника, да и говорит:
— Пусти-ка, ты не умеешь! Дай-ка я!
И как нажмет на мехи, да и пошел быстро-быстро: раз-два-три; раз-два-три… А сам напевает:

Кто бродит по лесу,
Насмотрится чуда…
…Насмотрится чуда,
Но только об этом
Ни слова покуда!..

Тут наш охотник стал пятиться к двери, выскользнул тихонько на улицу, да и давай бог ноги! С тех пор он никогда уже не убивал кабанов и, если что в лесу увидит, то уж держит язык за зубами.