Далингавув

Новогебридская сказка

Жители одной деревни расчистили участок и посадили бананы. А когда поспели плоды, туда повадился ходить Дилингавув. Он влезал на ствол банана и поедал их.
И вот однажды Дилингавув сидел на банане, и его заметил кто-то из жителей деревни. Этот человек побежал и сказал остальным:
— Я только что видел того, кто ворует и ест наши бананы!
Мараухихи воскликнул:
— Берите луки, пойдем и убьем его!
Но люди сказали:
— Нет, никто не сможет его убить!
— А я смогу! — воскликнул Мараухихи.
— Нет, это невозможно, — стали спорить с ним другие.
Но все же они взяли луки и на стрелы надели наконечники.
— Пойдем по одному, — сказал Мараухихи.
Первый пошел вперед, увидел Дилингавува и начал подкрадываться к нему, чтобы пустить стрелу. Но Дилингавув взмахнул руками, как летучая мышь крыльями, Человек испугался, убежал и рассказал об этом остальным,
— Его невозможно застрелить, — сказали люди. Но Мараухихи велел идти второму. Тот двинулся вперед, но с ним случилось то же, что и с первым.
Так по одному все люди выходили вперед, возвращались и говорили:
— Его невозможно убить!
Тогда Мараухихи сказал:
— Я сам пойду, пущу в него стрелу и убью.
Мараухихи был умнее всех остальных.
Он пошел и увидел Дилингавува, сидящего на банане. Мараухихи осторожно приблизился, но тут Дилингавув заметил его и простер над ним свои руки. Мараухихи не испугался. Он взял стрелу для охоты на птиц, вырезанную из казуарины, и выстрелил. Стрела оторвала Дилингавуву одно ухо, и он свалился на землю вниз головой. Мараухихи побежал к своим людям и рассказал, что он подстрелил Дилингавува.
А тот поднялся и пошел домой, к матери. Дилингавув окликнул мать, и она спросила:
— Что тебе, сын?
— Дай мне топор.
— А зачем он тебе?
Но Дилингавув не стал рассказывать матери, что Мараухихи отстрелил ему ухо. Дилингавув пошел и вырубил себе ухо из корня дерева pay. Он рубил корень и приговаривал:
— Рубись на куски! Разрубайся!
Мараухихи подослал одного из своих людей, и тот подсмотрел, что делает Дилингавув, и подслушал, что он говорит.
Посланный вернулся к Мараухихи и рассказал, что Дилингавув из корня дерева pay сделал себе новое ухо взамен оторванного.
Потом Мараухихи и его люди устроили пир. Они ели и танцевали, они танцевали каждый день. Дилингавув услышал об этом и сказал:
— Теперь я пойду и отомщу им!
Он взял много каштанов, взял камни, взял огонь, взял плащ из листьев, который надевают на танцах, и пошел к деревне, где жил Мараухихи. В деревню Дилингавув не вошел, а остановился поблизости. Он разжег костер, изжарил каштаны и раскалил камни. Потом Дилингавув выкопал очень глубокую яму и прикрыл ее плащом. Он сел рядом с ямой, стал есть каштаны и смотреть на танцующих. Люди танцевали долго. Но вот один из них отошел в сторону отдышаться и видит: сидит Дилингавув и ест каштаны.
— Дай мне один каштан, — попросил этот человек.
— Возьми, — только подойди сюда, — ответил Дилингавув.
Человек подошел к нему, сел на плащ и провалился в яму.
То же самое Дилингавув проделал и со всеми остальными танцорами. Последним в яму свалился Мараухихи.
Тогда Дилингавув стал швырять в яму раскаленные камни. А Мараухихи сказал своим людям:
— Становитесь ближе вот к этому краю!
И все они остались живы.
А Дилингавув решил, что все они погибли, и ушел домой.
Мараухихи спросил своих товарищей:
— Как вы думаете, как нам спастись?
— Да ведь мы уже мертвые, — отвечали люди.
— Вовсе нет! — воскликнул Мараухихи. — Я очень хорошо знаю, что мы еще не мертвые!
Мараухихи посмотрел вверх и увидел, что над ямой нависает ветка смоковницы. Он сказал:
— Давайте сделаем так. Пустим стрелу в эту ветку. Потом выстрелим еще раз, так чтобы вторая стрела воткнулась в первую. Пустим еще стрелы, и получится цепочка. Она свесится сюда, и мы выберемся по ней из ямы.
Так они и сделали. Цепочка из стрел свесилась в яму.
— Полезайте наверх, — сказал Мараухихи.
— Давай ты первый, а мы за тобой, — ответили ему.
По цепочке из стрел они выбрались из ямы и спаслись.

Крики в западной комнате в Флесбери

Английская легенда

Лорд Галифакс скопировал этот рассказ с рукописи сестры Джона Карнсена, упомянутого в нем ребенка, который умер 22 апреля 1835 года в возрасте одиннадцати лет. Лорд Галифакс также приводит сведения о том, что «дом, в котором произошли описанные события, – это одинокий особняк на Северном побережье Корнуолла. Семья, обитавшая там, единственные потомки Карнсенов в Корнуолле». Имена приводятся так, как они появляются в «Книге привидений», но, вероятнее всего, Карнсены должны писаться как Карнсью (это фамилия старинного корнуэльского рода), а Флесбери – как Флексбери (так называется поместье неподалеку от Бьюда).

Это простое изложение произошедших с нами событий, без прикрас и преувеличений.
В начале 1835 года мой брат Джон серьезно заболел и многие недели находился между жизнью и смертью. Наступил и прошел кризис, и в последующие две недели надежда и отчаяние то и дело сменяли друг друга. Но к концу этого периода его состояние настолько улучшилось, что все члены семьи питали самые радужные надежды на его выздоровление. Кроме матери и тетки, которые продолжали тревожиться, пока врачи отказывались дать определенно положительный прогноз.
Было между пятью и шестью часами чудесного весеннего вечера в конце марта. Заходящее солнце заливало радостным светом западную комнату, в которой сидели трое сестер Джона и его брат Уильям. Они только что поднялись из столовой, где оставили отца. Матушка и тетя вернулись в комнату Джона. Западная комната выходит на главную лестницу, которая поднимается от главного зала через центральную часть дома. Перед дверью в западную комнату имеется небольшая площадка, к которой ведут несколько ступеней. Следующий пролет заканчивается верхней площадкой, откуда можно попасть в комнату, в которой лежал Джон. Так как центральная часть дома была открытой, то каждый звук, раздавшийся внизу, был явственно слышен на верхней площадке. Служебные помещения были расположены в конце коридора, шедшего позади зала и столовой, так что обычно шум из зала или с лестницы туда не доносился.
Дети в западной комнате были в прекрасном настроении. Они больше не тревожились за брата и даже были склонны считать, что взрослые напрасно беспокоятся. Бедный малыш Джонни после всех волнений и суеты, которая поднялась вокруг, наконец-то поправляется, говорили они друг другу. Он был милым, славным мальчуганом и никогда бы не стал заставлять попусту суетиться вокруг себя. Но даже тогда матушка и тетя не верили, что он поправится. В тот вечер за обедом мама снова расплакалась. Дети обсуждали двух докторов, которые пользовали Джона. Один, который был помоложе, особенно досадил им тем, что в тот день, докладывая отцу о состоянии своего пациента, хотя и отметил, что у Джона улучшился аппетит, и мальчик набирается сил, тем не менее, добавил, что не видит никаких улучшений.
– Папа сказал, что он сам себе противоречит, – заметил кто-то из детей.
Затем другой ребенок продолжил мысль, и его реплика вызвала общий смех. Смех еще не успел стихнуть, как вдруг послышался пронзительный крик. Было такое впечатление, что кто-то кричит на лестничной площадке за дверью.
Затем наступила тишина, и вдруг снова раздался такой же крик, потом снова тишина, и тут закричали в третий раз, еще громче и пронзительнее, крик перешел в хрип и бульканье, словно вырывавшиеся из горла умирающего.
Дети в комнате были объяты ужасом. Наверное, никто не забыл этого ужасного звука. И сейчас, когда я пишу эти строки, крик, кажется, до сих пор звенит у меня в ушах.
В этот момент дверь из столовой, находившаяся в дальнем конце зала, распахнулась и мистер Карнсен, сидевший там в одиночестве, выбежал к подножию лестницы. Взволнованным голосом он позвал дочь, которая, как он знал, была в западной комнате.
– Гертруда, что случилось? Кто так жутко кричал?
– Мы не знаем, папа, – ответила она. – Никто из нас не кричал, хотя крик донесся откуда-то поблизости.
– Это было похоже на вопль отчаяния, – сказал отец. – Спустись к Грейс и спроси ее, не случилось ли чего с кем-нибудь в кухне, хотя звук, кажется, раздался в другом месте.
Гертруда побежала исполнять поручение и застала экономку одну в большой передней. Она стояла, словно прислушиваясь, и тоже сообщила, что отчетливо слышала, как трижды кричали. Она тоже не знала, в чем дело, и, хотя крики явно раздались не на кухне, пошла туда выяснить, не знают ли чего слуги.
Когда она вернулась, ее обычно румяное лицо было бледно.
– О мисс Гертруда, нет никакой надежды для мистера Джона, вот что это значит, – сказала она. – Это были не слуги, да и вообще это не человеческий голос. Слуги тоже слышали крики, и, кажется, они раздавались где-то далеко.
– Как ты можешь говорить такую чепуху! – ответила Гертруда. – Кому же знать, как не тебе. Папа велел все выяснить и доложить ему.
Вернувшись в зал, девочка застала отца, разговаривавшего с врачом, который только что пришел.
– Это был женский голос, – говорил мистер Карнсен. – Крик был такой отчаянный, словно ее убивали.
Врач ответил, что в это время шел по лужайке и наверняка услышал бы, если бы крик раздался где-то вне дома.
Гертруда сообщила отцу о том, что ее расспросы остались безрезультатными, и он попросил сообщить матери, которая была в комнате Джона, о том, что пришел врач. По дороге наверх она заглянула в западную комнату, где застала присоединившуюся к детям Элен, верную и преданную служанку, с младшей девочкой на руках, которой было около двух с половиной лет. Элен сказала, что услышала крики, когда была на первом этаже, они доносились, как ей показалось, из западной комнаты. Ребенок спросил: «Кто это кричит, Элен? Я не кричала»; и, подняв ее на руки, девушка побежала наверх, чтобы выяснить, что случилось.
– Бедный Джонни! Он, должно быть, ужасно перепугался! – заметил кто-то из детей.
– А вдруг это кричал мистер Джон, может, с ним случился приступ? – предположила Элен.
Пораженная этой мыслью, Гертруда кинулась наверх. Дверь в комнату брата была приоткрыта, и мальчик лежал с совершенно безмятежным лицом. Когда она подошла к кровати, он взглянул на нее и улыбнулся, но ничего не сказал. Матушка сидела на диване, а тетя читала у окна. Ничего более тихого и спокойного, чем эта комната и ее обитатели, нельзя было себе и представить.
Сообщив, что пришел доктор, Гертруда склонилась над братом, чтобы выяснить, по возможности не растревожив мать, слышал ли он крики.
– Джонни, какой ты молчаливый! – сказала она. – Ты спал?
– Нет, Герти, – ответил он. – Я не спал и уже знаю, что пришел доктор; я слышал, как тявкнул Дэш.
Старый пес, лежавший на коврике в прихожей, всегда гавкал один раз, когда приходил врач. Значит, Джон слышал лай, но не слышал этого жуткого крика, который перепугал всех в доме, за исключением Джона и тех, кто был рядом с ним.
Доктор уже поднимался наверх, и Гертруда попросила тетушку выйти с ней. В западной комнате она рассказала о том, что случилось, тетушка ответила, что в комнате Джона было очень тихо. Он не спал, но некоторое время лежал молча; и никаких необычных звуков они не слышали.
Стали разбираться, выдвигались всевозможные предположения, но все было напрасно, причину установить так и не удалось.
На следующее утро к завтраку пришел доктор, вместе со своим братом, старым священником, который время от времени навещал Джона. В их присутствии позвали экономку и управляющего и расспросили о результатах разыскания, которое они провели согласно указаниям мистера Карнсена. Одно было совершенно ясно: крики звучали в доме, поскольку никто за его пределами их не слышал. Все опрошенные утверждали, что слышали три крика, голос был женским и последний крик словно перешел в предсмертный хрип. Самое странное было то, что крики раздались где-то поблизости от западной комнаты, так что они должны были быть хорошо слышны в комнате Джона, но никто из находившихся там ничего о них не знал.
Слугам строго-настрого запретили распространяться о том, что произошло. Мистер Карнсен выказал такое отвращение к этому предмету, что никто при нем не решался заговорить на эту тему, и детям также было велено молчать. Священник, услышав об этом случае, сказал, что подобным вещам невозможно найти какое-либо естественное объяснение. Нам он говорил, что нельзя ни отрицать того, что мы слышали, ни впадать в какие-нибудь суеверия. И лишь со временем можно будет яснее судить о значении этого предупреждения.
С того дня даже те, кто питал большие надежды, потеряли уверенность, хотя в течение следующей недели здоровье Джона, казалось, продолжало улучшаться.
Но затем ему вновь стало хуже, и через три недели после того, как мы слышали крики, он умер.
Может возникнуть вопрос, предшествовали ли подобные предзнаменования смерти других членов семьи. Через пятнадцать лет младшая сестра Джона, Эмма, находилась при смерти. Посреди ночи, перед самым концом, дежурившие у ее постели услышали надрывный плач и стоны, наполнившие весь дом. Шум стих, когда она испустила последний вздох. Несколько месяцев спустя сестры Эммы, собравшись у смертного одра своей матери, ожидали, что вот-вот они услышат крик, но ничего не произошло. Не было никаких предзнаменований смерти двух их братьев, скончавшихся в далеких странах, и даже когда отошел сам мистер Карнсен в марте 1860 года, стоя на коленях и молясь у края постели.

Каипора

Сказка индейцев тупи

Один человек больше всего на свете любил охоту. С рассвета до заката пропадал он в лесу, в самых глухих уголках, сплетая из жердей ловушки для птиц, роя волчьи ямы, расставляя западни и капканы.
И вот как-то раз, когда он, взобравшись на самую верхушку дерева, подстерегал дичь, из чащи выскочило стадо кабанов. Охотник прицелился и метким выстрелом уложил сразу троих. Но в ту минуту, когда он, в восторге от своей удачи, стал слезать с дерева, издали послышался громкий свист. Охотник вздрогнул и замер на своем настиле из веток, испуганно вглядываясь в темную лесную глубину… Да, сомнений быть не могло: то приближался Каипора, главный леший окрестных лесов, — видно, желал взглянуть хозяйским глазом на свое кабанье стадо…
Всё ближе и ближе слышался свист, и уже не только свист, а еще и топот копыт и треск валежника. И вот наконец, чаща раздвинулась, и охотник увидел Каипору. Он был маленький, жилистый, черный как черт, мохнатый как обезьяна, и ехал верхом на тощем черном кабане. В правой руке он держал длинную железную рогатину, а левая рука его и вовсе не была видна, как, впрочем, и весь левый бок — виден он был только наполовину, словно другая его половина растаяла в сонном, жарком, сыром воздухе леса. Вонзая острые пятки в бока поджарого кабана, он скакал по своей вотчине с гиканьем и свистом, протыкая рогатиной воздух, поднимая такой шум, что хоть святых вон выноси, и выкрикивая гнусавым голосом охотничий клич;
— Эге-ге! Эге-ге! Эге-ге!
Наткнувшись на убитых кабанов, распростертых на земле, он стал с силой тыкать в них своей рогатиной, приговаривая:
— Вставайте, вставайте, бездельники! Не время спать!
И убитые кабаны вскочили как ни в чем не бывало и убежали, ворча. Только последний, самый большой кабан, никак не хотел вставать… Каипора пришел в бешенство: он тыкал непокорного с такой силой, колол с таким остервенением, что даже сломал один рог своей рогатины. Тут только большой кабан поднялся, словно нехотя, и, встряхнувшись, поскакал вслед за остальными. Каипора закричал ему вслед:
— Нежности какие! Ну погоди, я тебя проучу! Теперь из-за тебя придется завтра идти к кузнецу чинить рогатину!
И, пустив вскачь своего сухопарого кабана, Каипора умчался, оглашая чащу гнусавым криком:
— Эге-ге! Эге-ге! Эге-ге!
Долго еще сидел охотник на дереве. Когда ни крика, ни топота уже не было слышно и вокруг стояла полная тишина, он слез с дерева и не чуя под собою ног побежал домой.
На следующее утро, ранехонько, зашел он в гости к кузнецу. Ну, поговорили о том о сем, а тем временем солнце уже встало высоко на небе. Тут-то и постучался в двери кузницы невысокий кряжистый индеец в кожаной шляпе, нахлобученной на глаза. Вошел и говорит кузнецу:
— Добрый день, хозяин. Не можешь ли починить вот эту рогатину? Только поживей, а то я уж больно спешу…
— Эх, добрый человек, — отвечает кузнец, — поживей-то никак нельзя, потому как жар в горне раздувать некому. Мехи-то у меня с утра — как неживые.
А наш охотник как взглянул на индейца, так сразу признал в нем вчерашнего знакомого и подумал, что Каипора затем, верно, и переменил свое обличье, чтоб пойти к кузнецу чинить рогатину, которую сломал вчера о бока большого кабана. «Ну, погоди…» — подумал охотник и вскочил с места со словами:
— Я раздую горн, мастер.
— Нешто умеешь? — спросил кузнец.
— А попробую. Пожалуй, тут особой-то учености не требуется, — сказал охотник.
Кузнец разжег горн и велел охотнику взяться за мехи. Охотник приналег на мехи и стал раздувать, но только тихо так — р-раз-два-а; р-раз-два-а-три-и-и, — напевая в такт песенку:

Кто бродит по лесу,
Насмотрится чуда…

Индеец глядел-глядел, а потом подошел, оттолкнул охотника, да и говорит:
— Пусти-ка, ты не умеешь! Дай-ка я!
И как нажмет на мехи, да и пошел быстро-быстро: раз-два-три; раз-два-три… А сам напевает:

Кто бродит по лесу,
Насмотрится чуда…
…Насмотрится чуда,
Но только об этом
Ни слова покуда!..

Тут наш охотник стал пятиться к двери, выскользнул тихонько на улицу, да и давай бог ноги! С тех пор он никогда уже не убивал кабанов и, если что в лесу увидит, то уж держит язык за зубами.

Бежевая леди из Бертон-Агнес

Английская легенда

Бертон-Агнес – это знаменитый йоркширский дом, о котором ходило множество страшных историй, особенно в связи со спрятанным в нем черепом. Следующий коротенький рассказ был прислан лорду Галифаксу в 1915 году миссис Уикхэм Бойнтон, хозяйкой.

Миссис Лэйн Фокс сообщила мне, что вы интересовались, видели ли здесь привидения в течение последнего месяца, и что вы бы хотели побольше узнать об этом.
Мы пили чай в зале, когда я, внезапно подняв взгляд, увидела маленькую худенькую женщину, одетую в бежевое; она пришла со стороны сада, торопливо поднялась по ступеням и скрылась через переднюю дверь, которая, как я полагала, была открыта. Я приняла ее за жену приходского священника и сказала своему мужу, который никого не видел:
– Это миссис Коутс. Пойди и пригласи ее.
Он сразу же пошел вслед за ней, но вскоре вернулся, сообщив, что никого не увидел, а передняя дверь заперта.
Тогда мне вспомнилась старая история о бежевой даме, которая появлялась в имении. Удивительно то, что когда ее видели последний раз много лет назад, она тоже спешила по лестнице в дом, но с восточного входа. Мой отец видел ее и пошел вслед за ней внутрь, но она исчезла. Вероятно, это прародительница Гриффитов, жившая в начале семнадцатого века, чей череп все еще находится в имении, только никто не знает, где именно он замурован. Ее сестра и наследница вышла замуж за сэра Мэтью Бойнтона, и таким образом Бертон-Агнес перешел во владение этой семьи. Разумеется, мне сказали, что все эго игра воображения, тем не менее, случай показался мне любопытным.

Призрачный пассажир

Английская легенда

Лорд Галифакс слышал эту историю от своего друга и соседа из Йоркшира, которому «рассказал ее капитан Уинтор четыре года назад». Лорду Галифаксу она особенно нравилась, и он любил вспоминать, как однажды, во время поездки в догкарте с йоркширским кучером, он, рассказав ее, услышал в ответ следующий комментарий, который чрезвычайно его порадовал. «В этом нет ничего необычного, милорд, – сказал слуга. – Каждый день из тех, что проходят между смертью и похоронами, душа всегда возвращается в тело».

Однажды вечером, поохотившись несколько дней дома, я ехал навестить моего друга Марша в Гэйнис-Парк. Мне нужно было проделать около четырнадцати миль и в одном месте пересечь мост через речку. Доехав до моста, я увидел человека, перегнувшегося через ограду и глядевшего вниз. Заметив сумку у него на плече и решив, что он, должно быть, устал, я остановил догкарт и предложил подвезти его, если ему со мной по пути. Он молча взобрался в экипаж и сел, не сказав ни слова. Я несколько раз пытался завязать беседу, но оставил попытки, увидев, что он не отвечает.
Мы молча проехали несколько миль до деревни, где я остановил экипаж у гостиницы. К этому времени стемнело. В гостинице горел свет, несколько человек стояли у дверей, сразу же подошел конюх и взял под уздцы мою лошадь. Мой попутчик сошел и без единого слова благодарности направился прямиком в гостиницу.
– Кто этот человек, которого я подвозил? – спросил я у конюха.
Он ответил, что никого не видел.
– Ну, тот самый человек, с которым я приехал, – уточнил я.
– Вы приехали один, сэр, – последовал ответ.
Ничего не понимая, я вошел в гостиницу и послал за хозяином. Когда я рассказал ему о своем попутчике и описал его, он помрачнел и пригласил меня пойти за ним наверх. Он привел меня в комнату, где лежал мужчина, которого я подвез. Он был мертв уже некоторое время. День или два назад он утонул в речке недалеко от моста, по которому я проезжал.

Учитель и духи

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Рассказывают, что один учитель как-то летней ночью при ясной луне повел своих учеников прогуляться по тропе на меже между полями, лежавшими за храмом Сянь-вана в Хэцзяни. Так как шли они, рассуждая все вместе об экзаменационных сочинениях на темы «Книги песен», то шум подняли страшный. Учитель велел одному юноше читать наизусть «Книгу о сыновней почтительности». Когда тот кончил, снова начался общий разговор. Неожиданно учитель заметил, что под старыми кипарисами у ворот храма прячутся какие-то люди. Подошли поближе и увидели, что у этих прячущихся очень странная внешность. Учитель понял, что это духи или бесы, но так как рядом был храм Сянь-вана, то решил, что злыми духами они быть не могут. Он спросил, как их зовут.
В ответ он услыхал:
— Мао Чан, Гуань Чжан-цин, Янь Чжи. Пришли с визитом к Сянь-вану.
Обрадованный учитель низко поклонился духам и попросил их дать свои толкования классического канона. Мао и Гуань отказались:
— Мы слышали ваши толкования, но наше поколение понимало это иначе. Не можем ответить вам.
Вновь поклонившись, учитель сказал:
— Смысл «Книги песен» очень глубок, вам трудно разъяснить его таким невежественным людям, как мы, но, может быть, можно просить господина Яня рассказать нам о «Книге о сыновней почтительности»?
Поглядев на него, Янь ответил:
— То, что читал ваш ученик, — сплошная путаница, ничего общего с тем, что я завещал миру. Я тоже не могу ответить на ваш вопрос.
И тут из храма послышалось:
— Похоже, что за воротами собрались какие-то пьяницы и болтают. Совсем оглушили! Гнать их сейчас же!
Я беседовал с господином Ай Таном об этом случае, когда учитель частной школы повстречал посланцев Царства мертвых. Духи эти прежде были людьми большой образованности и тонкой души, а говорили они в шутку, чтобы пристыдить начетчиков. Видно, где тонко, там и рвется!

Бежевая леди из Бертон-Агнес

Английская легенда

Бертон-Агнес – это знаменитый йоркширский дом, о котором ходило множество страшных историй, особенно в связи со спрятанным в нем черепом. Следующий коротенький рассказ был прислан лорду Галифаксу в 1915 году миссис Уикхэм Бойнтон, хозяйкой.
Миссис Лэйн Фокс сообщила мне, что вы интересовались, видели ли здесь привидения в течение последнего месяца, и что вы бы хотели побольше узнать об этом.
Мы пили чай в зале, когда я, внезапно подняв взгляд, увидела маленькую худенькую женщину, одетую в бежевое; она пришла со стороны сада, торопливо поднялась по ступеням и скрылась через переднюю дверь, которая, как я полагала, была открыта. Я приняла ее за жену приходского священника и сказала своему мужу, который никого не видел:
– Это миссис Коутс. Пойди и пригласи ее.
Он сразу же пошел вслед за ней, но вскоре вернулся, сообщив, что никого не увидел, а передняя дверь заперта.
Тогда мне вспомнилась старая история о бежевой даме, которая появлялась в имении. Удивительно то, что когда ее видели последний раз много лет назад, она тоже спешила по лестнице в дом, но с восточного входа. Мой отец видел ее и пошел вслед за ней внутрь, но она исчезла. Вероятно, это прародительница Гриффитов, жившая в начале семнадцатого века, чей череп все еще находится в имении, только никто не знает, где именно он замурован. Ее сестра и наследница вышла замуж за сэра Мэтью Бойнтона, и таким образом Бертон-Агнес перешел во владение этой семьи. Разумеется, мне сказали, что все эго игра воображения, тем не менее, случай показался мне любопытным.

Мальчик-слуга из Хейна

Английская легенда

В 1885 году, когда лорд Галифакс гостил у своего тестя в замке Паудерхэм, в Девоншире, среди гостей была леди Фергюсон Дэйви, жена сэра Джона Фергюсона Дэйви из Криди, приходившегося племянником старому лорду Девону. Однажды вечером, когда рассказывали истории о призраках, леди Дэйви поделилась этим происшествием.

Несколько лет назад мистер Харрис из Хейна, что в Девоне, обнаружил, что у него украли столовое серебро, вместе с которым пропал и мальчик, состоявший какое-то время у него на службе. Поиски не дали результатов, и слуга с посудой исчезли без следа. Мистера Харриса так расстроило это происшествие, что он уехал и долгое время отсутствовал. Вскоре после своего возвращения домой он увидел, или вообразил, что увидел, мальчика-слугу, стоявшего у изножья постели. Решив, что это ему снится или же разыгралось воображение, он повернулся на другой бок и заснул, так что едва ли вспоминал потом об этом; на следующую ночь он вновь увидел наяву или во сне того же мальчика, стоявшего у края его кровати, и снова мистер Харрис не придал этому значения, но когда на третью ночь тот же призрак явился снова, мистер Харрис встал с постели и, когда мальчик-слуга покинул комнату, последовал за ним. Мальчик прошел по коридору к лестнице, все время немного опережая мистера Харриса, постоянно оглядываясь и кивая, словно вел его куда-то. Наконец они вместе вышли из дому и направились к близлежащему лесу. Там призрак исчез у большого дуплистого дерева.
На следующий день мистер Харрис велел срубить дерево. Внутри были обнаружены останки мальчика и часть столового серебра. Открытие привело к аресту и признанию дворецкого, который рассказал, что потихоньку воровал серебро; когда предоставлялась возможность, он прятал его в дупле дерева, до тех пор, пока не подворачивался случай его сбыть; обнаружив, что мальчик-слуга все узнал, он убил его, спрятав тело в дупле вместе с посудой.

Студент из Цзяннина и дух

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Один студент из Цзяннина заночевал как-то в заброшенном саду у своих родичей. Когда вышла луна, в окно заглянула молодая красивая женщина. Сердцем студент понимал, что если это не дух, то лиса-оборотень, но так очаровала его красота этой женщины, что, не испытывая ни малейшего страха, он пригласил ее в комнату и слился с ней в любовной радости. За все время она не произнесла ни одного слова, не отвечала на его расспросы и только тихонько улыбалась да смотрела на него сияющими глазами.
Так продолжалось у них более месяца, и он ничего о ней не знал. Однажды он так настойчиво принялся ее расспрашивать, что она наконец взяла кисть и написала:
«Я была служанкой у одного ханьлиньца прошлой династии Мин, жизнь моя рано оборвалась. Я всегда искусно умела опорочить человека и доводила самых близких до взаимной вражды, за это судья Царства мертвых приговорил меня стать немым духом. Исчезла я из мира смертных более двухсот лет назад. Если бы вы, господин, смогли для меня переписать десять раз «Алмазную сутру», то милосердием Будды вы вытащили бы меня из моря страданий; тогда во всех моих перерождениях я не переставала бы испытывать к вам благодарности».
Студент сделал, как она просила.
В тот день, когда он закончил переписку, она пришла проститься с ним. Взяла кисть и написала: ««Алмазная сутра» помогла моему покаянию, я уже отрешилась от чувств и желаний, обуревающих духов. Однако грехи мои в прошлой жизни были слишком велики, и это скажется да моем будущем: в третьем перерождении я буду немой и только после этого смогу наконец заговорить»

Пришествие Ши Гуана, покинувшего сей мир

«Вести из потустороннего мира» Ван-Яня

Ши Гуан был уроженцем округа Сянъян. В восьмом году под девизом правления Всеобщий мир (334) он скончался в Учане. На седьмой день по смерти Ши Гуана шрамана Чжи Фа-шань принялся вращать сутру «Малое творение». Когда он притомился и прилег вздремнуть, ему послышалось, что с того места, где была установлена поминальная табличка, доносится человеческий голос. В семействе Ши жила служанка, прозывавшаяся Чжан Син. Она увидела Ши Гуана в его обычном платье и той же круглой шапке, что и всегда. Тот позвал Син и молвил:
— Я вначале был обречен переродиться драконом. Преподобный Чжи Фа-шань, радея за меня, вращал сутру. Тань-ху и Тань-цзянь вышли мне навстречу и вознесли в чистые и радостные пределы седьмых небес.
Тань-ху и Тань-цзянь прежде были послушниками-шраманера у Чжи Фа-шаня, а к тому времени уже скончались.
Когда Чжи Фа-шань пришел в другой раз вращать теперь уже сутру «Великое творение», Ши Гуан вновь появился на том же месте. При жизни он принес в дар монастырю две хоругви, которые теперь там и находились. Ши Гуан велел Син взять эти хоругви и доставить ему.
— Как прикажете, — ответила Син и в тот же миг скончалась.
Син взяла хоругви, и они вдвоем полетели на северо-запад на вершину черной горы, как будто покрытой глазурью. Очутившись на вершине, он увидели небесные врата.
Ши Гуан принял от служанки хоругви и приказал ей вернуться. Он передал ей черного цвета благовонное вещество, напоминающее клещевину, и сказал:
— Поднеси это преподобному Чжи Фа-шаню.
Перед тем как вернуться, Син в последний раз оглянулась и увидела вдали Ши Гуана, входившего в небесные врата.
Син той же дорогой вернулась в дом и в один миг ожила. В руке у нее не было никаких благовоний, а хоругви так и оставались в монастыре.
Когда Ши Гуан вместе с Син покидали дом, их увидел шестилетний сын Ши Гуана. Указывая на отца пальцем, он крикнул бабушке:
— Батюшка возносится на небо! Ты видишь, бабушка?!
Впоследствии Ши Гуан с десятью и более небожителями много раз наведывался в дом: походят-походят и уйдут. При каждом появлении на голове у него была обычная чиновничья шапка, которую он снимал, покидая дом; волосы у него были убраны в узел. Син спросила, отчего он так делает, и Ши Гуан ответил:
— На небесах у меня есть другая шапка. Эту шапку я там не надеваю.
Потом он появился в парадном головном уборе. С ним были небожители. Шествуя под звуки цитры и распевая псалмы, они поднялись в покои матушки. Син спросила, чем вызвано такое их появление, и Ши Гуан отвечал:
— Я прибыл, чтобы поведать вам о причинах кары и благого воздаяния. Заодно и матушку порадую.
Звуки цитры были чисты и прелестны: то была неземная музыка. Все в доме от мала до велика слышали ее. Однако перед взором каждого будто вырастала глухая стена, через которую нельзя было ничего разглядеть. Из всех, кто внимал музыке, одна Син видела все ясно и отчетливо.
Когда пришельцы покидали дом, Син вызвалась их проводить. Она увидела, что Ши Гуан вошел в черную дверь. Вскоре он вернулся и сказал Син:
— Здесь находится дядюшка. Его каждый день подвергают экзекуции, жестоко мучают. Я ходил его навестить. Дядюшка несет кару за то, что убивал при жизни. Теперь ему полагается такое возмездие. Передай дядюшкиной матери, чтобы она призвала монахов вращать сутру. Тогда его участь будет облегчена.
Дядей Ши Гуана был командующий легкими колесницами Бао Чжун.