Мертвец, не обретший покоя

Австралийская легенда

Эта история была опубликована в «Блэквудз мэгэзин» за декабрь 1892 года.

За пять лет до событий, описанных в этой истории, Джордж Вудфолл, богатый и уважаемый житель Сиднея, любимый представителями всех сословий за справедливость и добросердечие, внезапно исчез, не оставив ни малейшего следа. Его исчезновение стало настоящей сенсацией, и, поскольку его дела оказались в абсолютном порядке, версия о самоубийстве отпала, и возникли подозрения, что Джордж Вудфолл убит. Разгадка так и не нашлась, и через два года после исчезновения человеку, который заслужил право называться общественным благотворителем, был поставлен памятник.

Меня зовут Пауэр, преподобный Чарльз Пауэр. Я священник приходской церкви Св. Хризостома, в Редферне, в Сиднее; и несмотря на духовное звание, я не могу назвать себя человеком слабым или предающимся тщетным мечтаниям. Мне сорок лет, и я не женат. Моя жизнь протекала обыденно и ровно, не помню, чтобы я становился жертвой расстройства чувств. До сих пор я не верил в потусторонние явления, считая их иллюзиями, плодом умопомешательства, пусть временного и легкого. И должен признаться, что если бы я один был свидетелем описанных ниже событий, то не счел бы возможным доверять своим впечатлениям по причинам, которые изложил выше, и не стал бы предпринимать дальнейших разысканий; а значит, то, что известно нам теперь, могло бы никогда не выйти на свет и мятущаяся душа так и не обрела бы мира и покоя. Но достаточно обо мне.
О моем друге Уильяме Роули я могу сказать, что он человек сходного со мной образа мыслей. Занятия наукой – всемирную известность ему принесла разработанная им система каналов Нового Южного Уэльса – не способствовали бы развитию его фантазий, даже если бы он имел к этому природную склонность, которой на самом деле у него не было. Другими словами, его можно назвать трезвомыслящим, практичным и начисто лишенным воображения человеком.
Есть лишь одна вещь, которая должна остаться за рамками этого повествования: точное место, где происходили описанные ниже события, дабы кто-нибудь чересчур любопытный не потревожил одинокую могилу в горах, где покоятся останки человека, если и согрешившего, то уже понесшего свое наказание.
Нетрудно представить, с каким удивлением и ужасом узнали жители Сиднея о судьбе Джорджа Вудфолла. Когда уважаемый и всеми любимый человек, проживший среди нас двадцать лет, внезапно исчезает, все общество оплакивает его, словно родного отца. И теперь, когда покров спал, и тот, кого мы почитали почти святым, предстал перед нами совсем в ином свете, наше удивление совершенно понятно. И хотя это чувство может перерасти в умах некоторых в презрение, я скажу: не судите его, потому что вы не знаете, какие мучения он претерпел. Не судите, пока сами не претерпите того же, и даже тогда не судите его, ибо вы не знаете ужасной судьбы этого человека. Рассказ же поведет Уильям Роули, чье захватывающее повествование намного превосходит мои убогие попытки отдать должное несчастному.

В прошлом году в сентябре месяце мой друг Пауэр и я решили немного проветриться и устроить себе короткие каникулы в горах Большого Водораздельного Хребта. Как уже сказал Пауэр, я не стану называть более точного места никому из тех, кто не имеет личного или же общественного права на такие сведения. Мы провели там уже около двух недель, и Пауэр, страстный ботаник, успел сделать несколько открытий касательно австралийской флоры, в то время как я с ружьем в руке бродил, разыскивая преимущественно тех представителей фауны, которые имели самое прямое отношение к нашему завтраку или обеду. В один из вечеров – двадцатого числа, эта дата четко врезалась в мою память, – находясь в самом сердце высоких гор, мы искали место для лагеря. Где-то невдалеке шумел водопад, и, решив, что найдем подходящее место где-нибудь поблизости от него, мы двинулись дальше, все больше и больше углубляясь в длинную лощину, густо заросшую по краям деревьями и труднопроходимым подлеском. Добравшись до дна лощины, мы пошли вперед, пока не оказались на живописной прогалине с глубоким озерцом, окаймленным зарослями древовидного папоротника; озерцо это, во всяком случае, частично, питала вода, срывавшаяся с высоты, а из него вытекала речушка, скоро терявшаяся из виду в зарослях, сквозь которые она прокладывала себе путь.
Это место словно было специально создано для нас, мы ужинали, любуясь водопадом, расположившись прямо напротив. Зрелище было примечательным. Вода, выталкиваемая некой силой с вершины скалы, срывалась с края пропасти, образуя сплошную дугу, и с несмолкающим грохотом падала на громадный каменный выступ в сорока футах внизу. Здесь, постоянно переполняя каменный резервуар, она текла по черной поверхности скалы, вскипая серебристой пеной.
Едва мы успели закончить ужин, подбросить в костер пару поленьев и закурить перед сном трубки, как вдруг ясное звездное небо затянули тучи. По лощине прокатился сильнейший порыв ветра, разметавший во все стороны наш костер, и через несколько мгновений стих. Затем – кап, кап – с неба упали первые капли дождя, и не успели мы укрыться под деревьями, как разразилась гроза такой силы, какой я не припомню, несмотря на то, что повидал не один тропический шторм. Ветер стих, но гром оглушительно грохотал, и его раскаты отдавались многократным эхом. То и дело метались и извивались в ночном небе молнии, ударяя своими раздвоенными языками в самые высокие горные вершины, словно по небу расползлись бесчисленные светящиеся змеи.
Скорчившись под каким-никаким навесом, мы с Пауэром наблюдали за грозой. Тьма сгустилась настолько, что мы не видели друг друга, хотя сидели плечом к плечу. И несмотря на непрекращающийся гул, пенящаяся белая масса воды прямо напротив нас сделалась невидимой.
Внезапно удар молнии прорезал ночь, выхватив из тьмы широкую полосу скалы, затем вспышка погасла, и все вновь погрузилось во мрак. Нет, не все, потому что в этой черноте, как раз на том месте, где падала стеной вода, образовалась светящаяся дымка. Едва различимая вначале, она быстро сгущалась, становясь все заметнее, пока не превратилась в плотную белую завесу, парившую между землей и небом. Раздался еще один сотрясший воздух раскат, раздвоенная молния на мгновение осветила скалу. И вновь тьма уступила место мерцающей дымке, на этот раз не белой, а розоватой, словно окрашенной первыми лучами зари. Оттенок становился все насыщеннее, в то время как розовые капли разлетались в разные стороны, словно кто-то разбрызгивал пену водопада.
Как ни красиво было это зрелище, долго любоваться им нам не довелось. Снова вспышка, удар, грохот, словно под нами сотрясалась земля, и картина вновь изменилась. На короткое мгновение воцарилась тишина, затем розовая дымка исчезла. Все снова погрузилось во тьму, но не успели мы перевести дух, как вспыхнуло красное сияние, такого яркого огненного цвета, что не требовалось богатой фантазии, чтобы вообразить кровавый поток, извергающийся прямо на нас. Над водопадом повисла алая дымка, окрасив стекавшие по поверхности черного камня струи, принимавшие самые причудливые очертания, кроваво-красным. Но теперь свечение исходило не только от воды, казалось, сияет вся скала, и гигантские деревья раскачивались в отчаянной борьбе.
Мы наблюдали за всем этим молча, слишком поглощенные великолепием зрелища, чтобы говорить. И все же через какое-то время я обратился к Пауэру со словами, что нам очень повезло стать свидетелями такого феномена. И пока я говорил, он судорожно сжал мою руку.
– Боже! Что это было? – воскликнул он.
– О чем ты? – спросил я, весьма встревоженный его интонацией.
Он не ответил и только сильнее сжал мою руку. Я посмотрел в направлении водопада. Святые небеса! Что это было? Прямо из дымки наверху водопада появилась человеческая рука. Это была рука мертвеца, иссохшая, с синей, разлагающейся плотью, сморщенной на пальцах. И пока она махала и манила, другая рука, такая же сморщенная и страшная, возникла прямо перед нами, и истонченные пальцы сложились, словно в мольбе. Следом за руками стали постепенно прорисовываться про прочие очертания, и тогда мой рот открылся от изумления, и каждый нерв натянулся как струна: там, в призрачной дымке, стоял человек. Но что за человек! Он был мертв уже многие годы; плоть на его костях сморщилась и высохла и кое-где сгнила; это был человек, вернее, не человек, а скелет, даже не скелет, а ужасный труп, возвращенный к жизни или к видимости жизни. Вновь вспыхнуло алое сияние, и теперь казалось, что фигура стоит в потоках крови. Силуэт, корчившийся и извивавшийся, словно терпя смертные муки, теперь стоял прямо, с призрачными руками над головой, так, словно изрыгал проклятия, а потом, как в агонии, рухнул на истлевшие колени. Я больше не мог этого выносить и спрятал лицо в ладонях. Когда я вновь поднял глаза, видение исчезло.
– Пауэр, – позвал я слабым голосом. Но ответа не последовало, мой друг был в обмороке.
Когда он пришел в себя, луна снова ярко светила высоко в небе, словно и не было никакой грозы, водопад сверкал широкой серебряной полосой, будто ничего не произошло. Пауэр потянулся, протер глаза и удивленно осмотрелся вокруг. Наконец он заговорил.
– Роули, – начал он нерешительно. – Мне приснился очень любопытный сон. Я…
Я счел за лучшее прервать его.
– Это был не сон, Пауэр, потому что я тоже его видел, – сказал я.
Несколько мгновений он недоверчиво смотрел на меня и потом закрыл руками лицо.
– Ты тоже это видел! – выдохнул он. – Тогда, бог мой, что это может означать?
Пауэр – уравновешенный и прекрасно умеющий собой владеть человек, но ему потребовалось немало времени, прежде чем его нервы успокоились и он смог взять себя в руки.
– В одном я абсолютно убежден, – сказал он. – Это жуткое представление было показано нам с какой-то целью. Как ты думаешь, что это может быть?
– Честно говоря, у меня нет никаких соображений, – ответил я. – И я бы предпочел не гадать. Мы должны пойти туда и все выяснить.
– Именно так я и подумал, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Идем.
– Как, прямо сейчас? – удивленно воскликнул я. – Нужно дождаться утра! Спешка здесь ничего не даст, а небольшая задержка ничего не решит.
– Может, да, а может, и нет, – твердо ответил он. – Я пойду посмотреть, что скрывается за водопадом, и сделаю это прямо сейчас. Ты сможешь уснуть, пока есть вероятность, что этот призрак явится нам снова? – добавил он со слабой улыбкой, – Я нет.
– Вероятность невелика, – признался я. – Хотя, честно говоря, легче пережить это еще раз, чем пытаться найти научное объяснение тому, что мы видели. Я испытал такое потрясение, когда этот человек явился нам в первый раз, что…
– Роули, – перебил он меня. – Не шути так. Мы, конечно, сходимся не во всем, и твоя вера в незримое слабее, чем должна была бы быть моя. Но десь мы оба получили самое пугающее и уди-вительное свидетельство. Поверь, в этом есть некий смысл, и наш прямой долг отыскать его, если мы можем. Идем, пока светит луна.
– Хорошо, – сказал я. – Тогда иди вперед.
Итак, мы начали восхождение вдвоем.
Нет необходимости описывать этот утомительный подъем во всех подробностях. Мы отправились в путь в половине десятого и к одиннадцати добрались до выступа, куда низвергался поток. Между нами и этим уступом пролегала глубокая расселина, мы могли видеть сухую поверхность скалы, отстоящей от воды, образуя широкий проход так, что все просматривалось насквозь.
– Похоже на пещеру, – сказал Пауэр. – Мы можем туда добраться?
– Только если перепрыгнем через расселину, – ответил я. – Но я бы не стал рисковать. Давай посмотрим, нельзя ли спуститься сверху.
Подъем наверх занял у нас еще час, но и там положение было не лучше. Бурный поток с бешеной скоростью низвергался с края утеса, и отвесные обрывы с обеих сторон делали немыслимыми любые попытки спуститься этим путем.
– И все же где-то должен быть вход, – сказал я. – Давай попробуем его найти.
Затем я срезал молодое деревце и принялся обшаривать кустарник вокруг.
– Что ты делаешь? – закричал Пауэр.
– Обшариваю заросли в поисках входа в пещеру, если он, конечно, существует.
– Чепуха! Если бы здесь была дыра, ты бы уже давно в нее провалился. Даже если такой вход существует, так он должен находиться гораздо дальше.
С этими словами Пауэр повернулся ко мне спиной и исчез среди камней, покрывавших вершину. Вскоре я услышал его призыв. Я двинулся на голос и прошел не больше ста ярдов почти по прямой.
– Ну что? – спросил я. – Нашел?
– Да, вот только не знаю, значит ли это что-нибудь, – ответил он, указывая на метку, оставленную на стволе поваленного дерева, у которого он стоял: стрелка, указывавшая вниз.
– Возможно, метка землемера, – предположил я. – Но все же проверим.
Я взял свою палку и вновь принялся за дело. Потребовалось некоторое время, чтобы очистить пространство вокруг ствола от кустов и травы, но в конце концов это было сделано, и я принялся обследовать место. Начав с одного конца, я двигался к другому, тщательно обшаривая все направления. Преодолев около двух третей расстояния, я издал резкий возглас.
– Дай мне фонарь! – крикнул я.
– Что там? – спросил Пауэр дрожавшим от волнения голосом, торопливо доставая маленький сигнальный фонарь, в котором у нас до сих пор не возникало необходимости, поскольку все было залито лунным сиянием.
– Скажу, когда сам узнаю, – ответил я и, взяв фонарь, осветил вход в большую нору, которая стала видна после моей битвы с подлеском. Пауэр перегнулся через меня, пытаясь заглянуть внутрь.
– Это путь вниз, – сказал он.
– Без сомнения, – откликнулся я. – Идем.
Он отпрянул.
– Ты же не собираешься туда спускаться! – воскликнул он.
– Как раз собираюсь, – ответил я. – Теперь, когда мы уже потратили столько усилий, я хочу на это посмотреть. Идем, ты же не хочешь оставить меня здесь одного?
– Конечно, нет, – ответил Пауэр, собираясь с духом, – но как ты будешь спускаться? Ты ведь даже не знаешь глубины этой дыры.
– Нет, но скоро я это выясню. Посмотри сюда.
Все время, пока мы разговаривали, я продолжал очищать вход и пытался с помощью палки выяснить, насколько она глубока. Этого я сделать не смог, но зато понял, что с одной стороны норы моя палка через равные промежутки натыкается на что-то твердое.
Я заключил, что, вероятно, спуск сделан из каких-то бревен. Чтобы проверить свою догадку, я сунул туда руку, и костяшки пальцев вскоре ударились о первую ступень лестницы, если это, конечно, можно так назвать. Я сообщил об этом Пауэру.
– И что ты теперь собираешься делать? – спросил он.
Вместо ответа я положил палку поперек входа в нору и полез туда. Как я и предполагал, моя нога нащупала вторую ступеньку, расстояние между ними было приблизительно в половину моего роста. Затем еще одну, еще и еще… Тут моя нога уперлась в землю, это было так неожиданно, что я сел на зад, невольно вскрикнув.
– Ты цел, Уилл? – взволнованно спросил сверху Пауэр.
– Да, во всяком случае, мне так кажется. Но передай мне фонарь.
Пауэр привязал к ремню фонаря свой платок, спустил его и через несколько секунд сам присоединился ко мне.
– Что ж, теперь мы внутри, Уилл, – сказал он.
– Да, – ответил я. – На попятную мы не пойдем, а палка может нам пригодиться.
Я вновь слазил наверх, бросил вниз жердину и сам спрыгнул следом, приземлившись рядом с Пауэром. Он посветил туда-сюда фонарем, и мы увидели, что стоим в начале длинного и довольно широкого туннеля, о размерах которого мы даже не догадывались.
– Слушай! – внезапно сказал Пауэр. – Что это?
Я не считаю себя человеком нервным, но подобные неожиданные возгласы в данных обстоятельствах могли вывести из себя кого угодно, о чем я и сказал Пауэру.
– Но я и правда что-то слышал, Уилл, – произнес он извиняющимся тоном.
– Конечно, слышал, – ответил я, – но это же просто грохот водопада. – Это была правда: до нас отчетливо доносился шум воды. Я пошел с фонарем вперед, но, чувствуя, что нервы моего друга на пределе, предложил ему остаться и подождать моего возвращения. – Как ты себя чувствуешь, Чарльз? – спросил я его. – Если ты подождешь меня здесь, я схожу один.
Это предложение, наоборот, придало ему решимости.
– Нет уж, спасибо, – ответил он, – Признаюсь, не могу похвастаться, что я чувствую себя очень здорово, но оставаться здесь в одиночестве не собираюсь. В любом случае ничего страшнее того, что мы уже видели, быть не может. Идем.
Мы осторожно двинулись вперед, земляные стены сменились твердым камнем. Однако вскоре мы обнаружили, что каменная стена, которую мы считали сплошной, на самом деле является только перегородкой между туннелем, в котором находились мы, и другим туннелем или пещерой. Туда вел естественный ход, такой маленький, что человек мог протиснуться в него только на четвереньках.
Пауэр полез первым, а я, как мог, освещал ему путь фонарем. Вскоре он подал голос.
– Ты уже там? – крикнул я ему.
– Да, – ответил он. – И к тому же кое-что нашел.
– Что это? – спросил я.
– Точно не знаю. На ощупь похоже на связанные вместе палки.
Как только я залез туда вслед за Пауэром, фонарь пролил свет на загадку. Пауэр обнаружил связку факелов.
– Это кое-что проясняет! – воскликнул я, вытягивая один из факелов. – Мы не первые, кто оказался в этом таинственном месте. Давай зажжем факел и наконец-то получше осмотримся.
Первые несколько факелов, отсыревшие и покрывшиеся от времени плесенью, никак не хотели гореть. Но наконец-то мне удалось зажечь два из середины связки. Мы взяли по одному и подняли высоко над головами. На мгновение яркий свет ослепил глаза, но потом нам открылась великолепная картина. Мы находились в просторной пещере. Впереди рос целый лес сталактитов и сталагмитов, образовывавших множество рядов и галерей, уходящих во всех направлениях. На потолке между гигантскими колоннами сверкали кристаллы кварца. То тут, то там цветными бликами отражался свет факелов.
Некоторое время мы стояли молча. Наконец Пауэр произнес:
– Мы никогда не увидим ничего более прекрасного. – В его голосе звучало благоговение.
– Надо идти дальше, – ответил я.
Мы прошли еще около двухсот футов, грохот водопада становился громче с каждым шагом. Мы неожиданно оказались в самом конце прохода, который можно было бы сравнить с нефом собора, и впереди нас под прямым углом выстроился еще один ряд колонн, напоминая искусно украшенные хоры.
– Чудеса никогда не закончатся, – заметил Пауэр. – Я уже не удивлюсь, если обнаружу здесь алтарь. Правда, красиво?
– Очень, – ответил я. – Но и довольно досадно, эти колонны преградили нам дальнейший путь.
– Может быть, где-то там есть проход, – предположил он и двинулся влево.
Я пошел в другую сторону и вскоре крикнул:
– Ты прав. Здесь есть проход, причем рукотворный. – Я указал на большую дыру в ряде сталактитов. – Посмотри на это. Его пробили с помощью молотка или чего-то подобного.
– Это точно, – согласился Пауэр. – Но он был сделан очень давно, здесь уже наросли новые кристаллы. А что там дальше?
– Другая пещера, не такая большая, – ответил я, пролезая в дыру. – А за ней, футах в шестидесяти, водопад. Тут нет ничего особенного. Давай… о боже!
Мое восклицание было вызвано приступом ужаса, от которого я весь задрожал. Я ринулся обратно, да с такой силой, что чуть не сбил Пауэра с ног, а затем вцепился в него, трясясь всем телом.
– Скорее! Идем назад. Не смотри. Там нам не место. Смертный человек не в силах такого выдержать, – выпалил я.
– Ради всего святого, что случилось, старина? – кричал Пауэр. – Вот, выпей. – Он протянул мне фляжку.
Спиртное помогло, и невероятным усилием я постарался вновь собраться с духом.
– Сделай и ты глоток, Чарльз, – настаивал я. – Тебе это понадобится.
Он послушался.
– Скажи мне, что там.
Держа факел в левой руке, правой я показал прямо перед собой. Взгляд Пауэра следовал за моим пальцем. Факел выпал из его руки, и я едва успел подхватить друга, чтобы он не рухнул на землю.
– Боже мой, – воскликнул он. – Какой ужас! Прямо перед нами зияла открытая могила. Выкопанная когда-то земля по обеим сторонам от нее затвердела, и от времени почти уже превратилась в камень. С одной стороны валялись небрежно отброшенные кирка и лопата. С другой сидели два лишенных плоти ухмыляющихся скелета, они сидели в таком положении, что казалось, не сводят взгляда с могилы. В неверном свете факелов они походили на пару смеющихся демонов у врат преисподней.
– Идем отсюда, – сказал Пауэр.
– Нет, нет, – ответил я нетвердым голосом. – Они не причинят нам вреда. Они уже совсем мертвые. Давай осмотрим могилу.
– Ни за что, пока эти двое ее охраняют, – запротестовал Пауэр.
Я метнул свою палку в мертвых стражей, и скелеты рассыпались в прах. Мы пролезли в дыру, держа перед собой факелы, освещавшие нам путь. В открытой могиле лежали останки двух тел. Наверху был такой же рассыпающийся скелет, что и два предыдущих, а внизу, хотя и на последней стадии распада, виднелось тело, еще сохранявшее сходство с человеком. Сделав над собой усилие, я дотронулся палкой до верхнего скелета, и он рассыпался, как и те.
Нагнувшись вперед, мы опустили факелы в могилу. С первого взгляда мы узнали лицо человека, явившегося нам у водопада сегодня ночью. Я не думаю, что это нас удивило, и, когда чувство ужаса отступило, нас одновременно озарила одна и та же мысль: «Сумеем ли мы найти ключ к разгадке этой тайны?».
– Мы можем попытаться, – сказал Пауэр. – Смотри, рядом с киркой и лопатой валяется старое пальто. Давай начнем с него.
Пальто буквально распадалось под руками, но некогда оно было сшито из хорошей материи и предназначалось не для походных условий. С изнанки воротника можно было прочесть имя портного, бывшего одним из самых известных в Сиднее. Мы переглянулись.
– Шуйлен приехал из Лондона и открыл свой магазин около семи лет назад. Так что пальто, должно быть, пролежало здесь все это время.
– Наверняка, – ответил я, проверяя карманы, – Здесь есть еще кое-что. – Я достал небольшую жестяную коробочку и передал ее Пауэру.
– На ней какая-то надпись, – сказал он. – Но факелы мерцают, и я не могу ее разобрать, давай зажжем фонарь.
Я поднес фонарь к коробочке, и Пауэр прочел надпись:

Джордж Вудфолл
Поттс-Пойнт, Сидней

– Джордж Вудфолл! – воскликнул Пауэр, – Значит, его все-таки убили.
С большим трудом я открыл крышку и достал из коробочки небольшой лист бумаги, сложенный в четыре раза.
– Прочтем сейчас? – спросил я. – Или когда выберемся отсюда?
– Сейчас, – с нетерпением ответил Пауэр. Ом уже начал разворачивать бумагу и, едва взглянув на нее, издал удивленный возглас. Да это же исповедь, – сказал он и стал читать дальше, – Да, – вскоре повторил он. – Это исповедь Джорджа Вудфолла, который так долго жил среди нас, окруженный любовью и уважением. Здесь он сам пишет о своих грехах и страданиях.
Мы стали читать вместе в неровном свете факелов.
Письмо не было длинным и особенно подробным, но, тем не менее, в нем говорилось о преступлении и долгих мучительных размышлениях, мучивших несчастного преступника. Вот оно:

«Вот моя запоздалая исповедь. Я должен написать о своем преступлении, чтобы не сойти с ума. Я совершил его двадцать лет назад, двадцатого сентября, которое уже близко. Их было трое, и я убил всех троих. Из-за золота. Мы познакомились на приисках и шли в Сидней с золотым песком и самородками. Мы заработали немало, достаточно, чтобы каждому из нас встать на ноги, а для одного целое состояние. Это-то и стало для меня искушением. Я даже не знал их имен, поскольку у каждого из них была кличка. Все они были негодяями и низкими людьми, тогда как меня они звали джентльменом! Это золото было для меня возможностью восстановить свое положение, и я его забрал. Я убил их всех в пещере, которую мы случайно обнаружили днем ранее. Это было ужасное дело и страшное предательство. Какими бы ни были их преступления, ко мне они всегда относились довольно хорошо, позволили присоединиться к их компании, когда я впервые приехал на прииски, и во всем поступали со мной по справедливости. Они спали, когда я забрал их золото, а заодно и жизни. По крайней мере, двое из них; третий проснулся, когда я уже занес над ним нож. Он молча бросился на меня. Я схватил его за горло и начал душить. Я был уверен, что с ним все кончено, прежде чем разжал руки, чтобы подобрать нож, который выронил во время борьбы. Затем я нагнулся над ним, чтобы еще раз убедиться, что он мертв, но он пришел в себя и даже сумел сесть. Его лицо посинело, глаза вылезли из глазниц, язык вывалился наружу. Он не мог говорить и лишь сложил руки, умоляя о пощаде. Я кинулся к нему и вонзил в сердце нож. С последним дыханием из его груди вырвался крик, прокатившийся под сводами пещеры многократным эхом. Он до сих пор звенит у меня в ушах и не смолкнет до моего смертного часа.
Я начал рыть могилу, но это оказалось трудным делом, и в конце концов я бросил это занятие, решив, что вряд ли кто-нибудь обнаружит эту пещеру в таком уединенном и труднодоступном месте. А если и обнаружит, то уж никак не заподозрит в этом преступлении меня. Я положил тела в неглубокую яму и бросил сверху несколько камней. Так я оставил их и пришел в Сидней со своим кровавым золотом. Там меня никто не знал, и первое время я держался в тени, говоря, что недавно приехал из Англии, а сам искал подходящую возможность вложить свой небольшой капитал. Наконец такая возможность представилась. И я вложил все деньги в бенамберрский рудник. Вскоре я уже купался в богатстве и сделался известным человеком в городе. С того дня все, к чему бы я ни прикасался, превращалось в золото. Казалось, я никогда не ошибаюсь. Эта первая волна успеха так вскружила мне голову, что я почти не вспоминал о совершенном преступлении. К концу года меня затянул круговорот дел, и я почти убедил себя, что действительно забыл. И тут произошло нечто такое, отчего я понял: мне никогда не удастся забыть.
Было далеко за полночь, я сидел один в курительной своего дома на Поттс-Пойнт. Дом был полон шумных, веселых гостей, но все они один за другим отправились спать, и я сидел один у открытого окна, глядя на спокойный залив и особенно ни о чем не думая. Внезапно на меня накатила волна горького раскаяния, и я почувствовал, что готов отдать все свое богатство и далее жизнь, чтобы только смыть со своих рук кровь. Если бы тогда я поддался этому порыву, пошел бы в ближайший магистрат, признался в своем преступлении и понес наказание, я бы уберег себя от вечных мук. Но я противился, и порыв прошел. Это чувство, хотя и мимолетное, было очень глубоким, и я трясущимися руками налил себе бренди и, смешав с водой, выпил стакан залпом. Вскоре все мои сомнения улетучились, и я повернулся, чтобы закрыть окно. «Мертвые не говорят», – пробормотал я, закрывая щеколду. Но тут до меня снизу, с веранды, донеслись слова, сказанные очень тихо: «Время пришло, давайте начнем». Первая моя мысль была, что это грабители, я отскочил от окна и потянулся за револьвером. Наконец я подкрался к окну и выглянул наружу, мой палец был на курке, а нервы натянуты, словно струны. Яркий лунный свет заливал веранду и газон вплоть до гальки у края воды. Но нигде ничего не было видно, не было слышно даже шороха. «Они услышали меня и скрылись», – сказал я себе. С револьвером в руке я обошел сад и флигели, но, к своему огорчению, так никого и не обнаружил. Вернувшись в дом, я закрыл окно и погасил свет. Я потянулся, чтобы взять свечу, но тут же с криком отпрянул, потому что чье-то тяжелое тело со стуком упало у моих ног. Затем, прежде чем я успел опомниться или понять, что все это значит, вокруг поднялся жуткий крик. Пятясь, я опустился на стул и закрыл руками лицо. Но я никак не мог заглушить эти звуки, эхом отдававшиеся в моей голове, как в пещере в ту роковую ночь. Я знал, что вскоре должны проснуться мои домашние, и тогда я вынужден буду все объяснить. Итак, я сидел и ждал сам не знаю сколько, пока наконец не осознал, что только один мог слышать этот адский концерт. Стоило этой мысли прийти мне в голову, как звуки стихли, и вновь наступила тишина. Тогда, хотя я по-прежнему ничего не видел, до меня донесся голос того парня, с которым я так отчаянно боролся. «Джордж, ты становишься забывчивым, – произнес голос. – Мы здесь, чтобы напомнить тебе, что через неделю наступит двадцатое сентября». Эти слова были сказаны тихим ровным голосом. Я ничего не мог вымолвить в ответ, хотя и пытался. Тут голос продолжил: «Твое время еще не пришло, Джордж. Но прежде мы научим тебя помнить. В среду будет двадцатое число, мы ждем тебя в пещере. Ты же придешь, не правда ли?» – «Да, я приду», – прошептал я и погрузился в беспамятство.
Продолжать дальше нет смысла. Я пришел на свидание и пережил ночь такого смертельного ужаса, что сам не знаю, как после этого смог жить да еще видеть в жизни какой-то смысл. Однако я влачил это жалкое существование еще целых двадцать лет. Я рад, что написал свое признание, ибо это дало мне силы и утешение. Может быть, если бы я написал или рассказал это раньше, я был бы избавлен от того ужаса, который не оставлял меня все эти двадцать лет и каждый год, когда наступала дата, гнал меня в это жуткое паломничество на место преступления, где я проводил ночь, полную отчаяния и кошмара, в пещере, в которой когда-то совершил свой грех.
Теперь что-то подсказывает мне, что конец мой очень близок. Я должен вновь отправиться в паломничество к месту кровавых воспоминаний, и когда я вернусь, то передам это признание кому должно. И может быть, тогда моя мятущаяся душа наконец обретет покой.
Джордж Вудфолл».

Мы похоронили их в одной могиле, Пауэр отслужил над ними панихиду. Насыпав холм из обломков кварца, мы оставили их и пошли своей дорогой.

Приписка преподобного Чарльза Пауэра

Две мысли не дают мне покоя настолько, что я не могу удержаться, чтобы не высказать их. Во-первых, было очевидно, что Джордж Вудфолл не вернется из этого своего последнего несчастного путешествия, в которое он отправился вскоре после того, как написал признание. Почему это так? Неужели, не совершив исповеди, он должен был попасть во власть сил тьмы? И во-вторых, действительно ли мы были направлены в эту пещеру в эту самую ночь, чтобы душа, претерпевшая столько мучений, наконец обрела покой?

Двое разбойников и король

Албанская сказка

В столице одного государства стали совершаться бесчисленные грабежи и кражи. Грабителей выслеживали и ловили, но поймать никак не могли. Король очень негодовал и удивлялся, посылал все новых людей ловить воров, но с каждым днем краж становилось больше и жалоб больше, а воры оставались непойманными.
Однажды к королю пришла женщина, у которой ночью воры украли пять старинных золотых монет, и сказала:
— Ваше величество, я женщина бедная и потому прошу тебя поймать воров и вернуть мне деньги, а если ты не можешь этого сделать, в таком случае ты не имеешь права занимать королевский трон. Тогда лучше слезай с него и на трон сяду я, после чего, клянусь тебе, воры будут пойманы в тот же день!
Король был не только поражен ее словами, но и пристыжен, и потому сказал женщине:
— Мне все ясно. Иди домой. Воров буду ловить я.
Поздно вечером того же дня король переоделся в крестьянскую одежду, взял ружье и, дождавшись двух часов ночи, вышел из дворца в город. Долго бродил он по улицам и переулкам и наконец повстречал двух разбойников. Догадавшись, что они задумали совершить грабеж, он подошел к ним и предложил:
— Если вы согласны, возьмите меня в товарищи.
Разбойники окинули его одобрительным взглядом, но сказали:
— Мы бы взяли тебя в товарищи, но заслужить такую честь непросто. Для этого ты должен проявить какую-нибудь необычайную способность. К примеру, один из нас понимает, о чем лают собаки, а второй всегда знает, что делают люди в доме — спят или не спят? А ты что умеешь?
Переговариваясь с разбойниками, король узнал их: один из них был начальником жандармерии, а другой членом королевского совета. Однако тем и в голову не пришло заподозрить в бедно одетом крестьянине своего повелителя. Король сказал:
— Я тоже кое-что умею: если, не приведи господи, нас схватят с поличным, или предадут, или посадят в тюрьму, я смогу спасти нас всех и избавить от тюрьмы и казни!
Разбойники не поверили ему, разумеется, и один из них со смехом ответил:
— Если так, то ты самый замечательный товарищ, какого мы могли бы себе пожелать! С таким товарищем не пропадешь. Ладно, иди с нами, ведь с тобой, если ты говоришь правду, мы можем творить все, что угодно. Теперь мы сможем, пожалуй, ограбить даже королевскую казну.
— А почему бы и нет? — заметил второй разбойник.
— Мы можем ограбить ее даже сегодня, — предложил король, переодетый крестьянином.
Дали они друг другу клятву верности и пошли грабить королевскую казну. По дороге услышали собачий лай и спросили того товарища, который понимал собачий язык:
— О чем это так усердно сообщают друг другу собаки?
Товарищ ответил:
— Собаки говорят: «Вот идут трое, и один из них король».
— Ничего ты не понимаешь на собачьем языке, дорогой, — рассмеялись двое других приятелей, один из которых был королем.
И не придав никакого значения этому разговору, двое грабителей, а за ними король, подошли к тому зданию, где находилась королевская казна.
— Ну-ка узнай, сколько там человек охраняют казну и что они сейчас делают? — спросили они у разбойника, который всегда мог определить, спят в доме или не спят.
— Там военная охрана в сорок человек, — ответил он. — Из них тридцать девять спят, а один бодрствует.
— Подождем, пока и этот заснет, — предложил второй разбойник.
Подождали они немного и приступили к делу. Двое разбойников залезли в казну и основательно ее очистили, а их сообщник — переодетый в крестьянскую одежду король — стоял и стерег их. Затем они тихо выбрались на улицу и отошли немного в сторону. Король сказал грабителям:
— Погодите, не спешите так. Теперь нам надо поделить добычу. Вы должны отдать мне мою часть.
Те в ответ только посмеялись:
— Когда мы в следующий раз кого-нибудь ограбим, то и с тобой поделимся, а сейчас ступай-ка ты домой да поскорее.
Попрощался с ними король, вернулся во дворец и лег спать. На следующий день после обеда он срочно собрал королевский совет якобы для обсуждения чрезвычайно важных событий. После решения некоторых срочных дел, король обратился к начальнику жандармерии, который понимал собачий язык, и спросил его:
— А теперь скажи мне, господин офицер, что сегодня ночью пролаяли тебе собаки, когда ты шел с двумя товарищами по городу?
Только тут начальник жандармерии и тот член королевского совета, с которым они вместе совершали грабежи, догадались обо всем и узнали в своем ночном спутнике короля. Они обмерли от ужаса, а потом упали к его ногам и стали просить о пощаде. Король сказал:
— Я ведь обещал, что смогу спасти вас от тюрьмы и казни, если вы попадете в руки правосудия, и не хочу нарушать своего королевского слова. Но вы обязаны немедленно сделать следующее: во-первых, отдать мне мою долю, которую вы вчера себе присвоили, во-вторых, отдать пять старинных золотых монет бедной женщине, у которой вы их позапрошлой ночью украли, а в-третьих, вообще вернуть всем все, что вы награбили.
На этом заседание королевского совета закончилось. Грабители вернули награбленное добро, и в столице королевства совершенно прекратились грабежи и кражи. Народ облегченно вздохнул и зажил спокойно, а король понял, что грабителями были только они — его высшие чиновники и приближенные.

О прегрешениях и язвах души

Из «Римских деяний»

Во времена императора Тита жил один благородный и весьма благочестивый рыцарь, супруга которого была хороша собой, но, хоть и мужняя жена, прелюбодействовала и не хотела отстать от этого. Когда рыцарь все понял, он сильно опечалился в душе своей и задумал отправиться в святую землю и говорит супруге: «Дражайшая, я пойду в святую землю и препоручаю вас вашему благоразумию». Едва он уплыл за море, как дама эта уже нашла себе некоего мага, искусного в колдовстве, и стала с ним жить. Однажды, когда они лежали рядом в постели, дама сказала ему: «Если ты сделаешь для меня одну вещь, сможешь на мне жениться». А он: «Что это за вещь, которую я могу для тебя сделать?». Дама говорит: «Супруг мой отправился в святую землю и недостаточно меня любит; если ты можешь каким-нибудь образом убить его, получишь все мое имение». Маг говорит: «Обещаю тебе это, но при условии, что ты станешь моей женой». Дама говорит: «Я неложно обещаю». И вот маг лепит из воска совершенное подобие рыцаря, сходное с ним даже своим именем, и прикрепляет перед собой на стену.
Между тем, когда рыцарь проходил по улице города Рима, с ним повстречался некий ясновидец. Он взглянул на рыцаря приязненно и говорит ему: «Любезнейший, я должен открыть тебе тайну». А рыцарь: «Учитель, говорите, что вам угодно». Учитель говорит: «Сегодня тебе не миновать смерти, если я не приду на помощь; твоя супруга – прелюбодейка и хочет погубить тебя». Рыцарь, слыша правдивое слово о своей супруге, льнет сердцем к учителю, верит ему и говорит: «О, добрый учитель, спаси мою жизнь, и я воздам тебе за все». Тот говорит: «С радостью спасу тебя, если сделаешь, что я скажу». Рыцарь говорит: «Я согласен». Тогда учитель велел принести ванну, а рыцарю, раздевшись, войти в воду; затем он дает ему в руки блестящее зеркало и говорит: «Внимательно гляди в зеркало и увидишь чудеса».
И вот, когда рыцарь глядел в зеркало, а учитель, стоя рядом, читал что-то по книге, учитель и говорит: «Скажи, что ты видишь?». «Вижу у себя в доме какого-то мага, который прикрепил к стене мое восковое подобие». Учитель говорит: «А теперь что видишь?». Рыцарь говорит: «Вот он берет лук и острую стрелу и целится в эту фигурку». Учитель говорит: «Если тебе мила жизнь, как увидишь, что он спустил тетиву, сейчас совсем погрузись в воду и не выходи, пока я не скажу». Рыцарь, услышав это и увидев, что стрела уже пущена, совсем погрузился в воду.
После этого учитель сказал: «Подними голову и взгляни в зеркало». Рыцарь повиновался, а учитель сказал: «А сейчас что ты видишь?». Рыцарь: «Фигурка цела, стрела пролетела мимо, и маг этим очень опечален». Учитель говорит: «А что он теперь делает? Посмотри!». Рыцарь: «Он ближе подходит к стене и опять прилаживает стрелу, чтобы пронзить фигурку». Учитель говорит: «Сделай, как давеча, если тебе мила жизнь».
И вот, когда рыцарь увидел в зеркале, что маг целится, опять с головой погрузился в воду. Тут учитель говорит: «Взгляни, что там». Рыцарь посмотрел и сказал: «Он сильно досадует, что не может попасть в висящую фигурку, и говорит моей супруге: «Если я в третий раз промахнусь, мне тут же придет конец». Теперь маг так близко подходит к стене, что, мне кажется, не сможет промахнуться и не попасть». Учитель говорит: «Если тебе мила жизнь, сразу, как увидишь, что он натягивает лук, весь погружайся в воду и не выходи, пока я не скажу тебе».
Рыцарь внимательно смотрел в зеркало и, увидев, что маг опять приготовился стрелять, весь погрузился в воду, пока учитель не сказал ему: «Живее встань и погляди в зеркало». Рыцарь глянул и рассмеялся. Учитель сказал: «Любезнейший, объясни, почему ты смеешься?». Рыцарь говорит: «Я ясно вижу в зеркале, что маг промахнулся, стрела отлетела назад и вонзилась ему в тело между легкими и животом, и он умер. Моя супруга вырыла под моей постелью яму и его там похоронила». Учитель говорит: «Живее выходи, оденься и моли бога за меня».
Рыцарь воздал ему благодарность за свое спасение и, побывав в святой земле, отправился на родину. Когда он вернулся, супруга вышла навстречу и радостно приняла его. Долгое время рыцарь ничего не говорил. Наконец призвал родителей супруги и сказал им: «Дражайшие, вот по какой причине я призвал вас: ваша дочь, моя супруга, будучи мужней женой, прелюбодействовала и, что того хуже, пыталась меня извести». Женщина все клятвенно отрицала. Тогда рыцарь стал рассказывать о маге. «Если не верите, пойдемте и взгляните, где он похоронен». Рыцарь привел их в свою спальню, и они увидели под кроватью яму с телом мага. Позвали судью, и он приговорил женщину к сожжению. Так и сделали, а прах ее развеяли потом по ветру. Впоследствии рыцарь взял в жены красавицу, родил от нее наследников и в мире окончил свои дни.

Кровавая рука

Английская легенда

В одной деревне на южном побережье, в уединенно стоящем доме жила вдова с двумя дочерьми. Дом стоял на лесистом утесе, и приблизительно в четверти мили от сада находился довольно высокий водопад. Сестры были очень привязаны друг к другу. Одна из них, которую звали Мэри, отличалась редкой красотой. Среди ее воздыхателей двое особенно упорно добивались руки девушки, и один, по имени Джон Боднейз, был уже совсем близок к исполнению мечты своей жизни, когда откуда ни возьмись появился новый соперник и быстро завоевал сердце красавицы.
Был назначен день свадьбы, и хотя Мэри написала Боднейзу о своей помолвке и пригласила Джона на свадьбу, никакого ответа не последовало. Как-то вечером, как раз перед днем свадьбы, Эллен, вторая сестра, собирая в лесу хворост, услышала шорох и, обернувшись, мельком увидела силуэт Джона Боднейза, который мгновенно растворился в сумерках. Вернувшись домой, она рассказала сестре о том, что видела. Но ни та, ни другая не придали этому значения.
На следующий день состоялось бракосочетание. Перед тем как уехать с мужем, Мэри поднялась с сестрой в комнату с балконом, откуда вела лестница в неогороженный сад. Немного поговорив с сестрой, Мэри сказала:
– Мне бы хотелось несколько минут побыть одной. Вскоре я к вам присоединюсь.
Эллен оставила ее и спустилась вниз, где ждали остальные. Прошло полчаса, а сестра все не приходила, так что Эллен пошла посмотреть, не случилось ли чего. Дверь в спальню была заперта. Эллен окликнула сестру, но ответа не услышала. Встревожившись, она сбежала вниз и рассказала обо всем матери. В конце концов дверь взломали, но в комнате Мэри не было. Они спустились в сад, но, кроме белой розы на дорожке, никаких следов не нашли. Остаток дня и последующие дни они прочесывали окрестности. Позвали полицию, подняли на ноги всю округу, но безрезультатно. Мэри бесследно исчезла.
Прошли годы. Мать и муж Мэри умерли, и из тех, кто присутствовал на свадебной церемонии, остались в живых только Эллен да старый слуга. Одной зимней ночью поднялся сильный ветер, поломавший множество деревьев у водопада. Когда утром пришли рабочие, чтобы убрать поваленные стволы и камни, они наткнулись на руку скелета с обручальным кольцом на среднем пальце, поверх которого было надето другое кольцо с красным камнем. Продолжив поиски, они нашли и весь скелет, на высохших костях которого еще сохранились лохмотья. Эллен узнала кольцо, которое Мэри надела в день своей свадьбы. Останки похоронили на кладбище. Но находка вызвала такое потрясение, что через несколько дней преставилась и сама Эллен. Перед похоронами Мэри Эллен настояла, чтобы руку с двумя кольцами оставили и положили в стеклянный ларец во избежание всяких случайностей. Умирая, она завещала реликвию своему старому слуге.
Вскоре после этого слуга открыл гостиницу, где, как легко себе представить, история про руку скелета стала непременной темой разговоров среди завсегдатаев бара. Как-то поздно вечером в гостиницу зашел посетитель в плаще и низко надвинутой на глаза шляпе и попросил чего-нибудь выпить.
– Та ночь, когда повалило старый дуб, была точь-в-точь как эта, – обратился хозяин к одному из своих знакомых.
– Да, – ответил тот. – Должно быть, среди обломков скелет выглядел особенно жутко.
– Какой скелет? – неожиданно из своего угла подал голос незнакомец.
– О, это длинная история, – ответил хозяин. – Видите руку в стеклянном ларце? Если хотите, я расскажу, как она там оказалась.
Хозяин ждал ответа, но незнакомец молчал. Он прислонился к стене и застыл, словно его хватил столбняк. Он не сводил глаз с руки, то и дело повторяя: «Кровь, кровь». Тут и в самом деле кровь стала медленно капать с его пальцев. Через несколько минут он будто бы очнулся, сообщил, что он Джон Боднейз, и попросил, чтобы его отвели в магистрат. Там он признался, что в приступе ревности забрался в сад дома Мэри в день свадьбы. Увидев ее одну в комнате, он вошел, схватил ее и, зажав рот, чтобы не было слышно криков, утащил к водопаду. Она сопротивлялась так отчаянно, что он ненамеренно толкнул девушку в расщелину, где ее совсем не было видно. Опасаясь, что его обнаружат, он скрылся, даже не удостоверившись, мертва она или нет. Он бежал и все это время жил за границей, пока неодолимая сила не привела его сюда, на место преступления.
После этого признания Боднейза отправили в тюрьму графства, где он и скончался, не дожив до суда.

От солнца ясного ничто не скроется!

Немецкая сказка из «Домашних сказок» братьев Гримм

Портной-подмастерье бродил некогда по белу свету, кормясь ремеслом своим, и вот случилось, что он, не находя никакой работы, дошел до такой бедности, что не было у него даже одного геллера на хлеб.
Как раз в это время повстречался ему на дороге еврей, и голодному подмастерью пришло в голову, что у него должно быть много денег…
Забыв о Боге, портной подступил к нему и сказал: «Отдай мне твои деньги, не то убью!» Еврей взмолился: «Пощади меня, денег у меня никаких нет — всего какие-нибудь восемь геллеров!» Но портной сказал сурово: «А все же есть у тебя деньги, и ты их должен мне отдать!» — затем схватил его, стал бить и избил до полусмерти. И еврей, умирая, мог произнести только одно: «От солнца ясного ничто не скроется», — да с тем и умер.
Подмастерье стал шарить у него по карманам, но нашел всего только восемь геллеров, как и говорил еврей. Затем он подхватил убитого, бросил в кусты и пошел далее на поиски работы.
После долгих странствий попал он наконец в большой город, поступил там на работу к мастеру, у которого дочь была красавица; он в нее влюбился, женился на ней и зажил с ней в счастье и довольстве.
Много прошло времени; двое детей успело у супругов родиться, и тесть с тещею уже померли, а супругам пришлось вести дом самим.
Однажды утром, когда портной сидел на своем столе у окна, жена принесла ему кофе; он вылил кофе из чашки в блюдечко, собираясь его пить, а отражение солнца упало на стену и забегало по ней зайчиками.
Взглянув на стену, портной проговорил: «Хотелось бы ему и то дело осветить, да не может никак!» Жена и спросила его: «Э-э, муженек, да что же это такое? Что ты этим сказать хочешь?» — «Этого я тебе высказать не смею», — отвечал он. Но она ответила ему: «Если ты меня любишь, то должен мне сказать», — и стала клясться, что никому не откроет его тайны, и не давала ему покоя.
Вот он и рассказал ей, как много лет тому назад, когда бродил по белу свету оборванный и тощий, он убил еврея, и этот еврей в последнюю минуту перед смертью проговорил: «От солнца ясного ничто не скроется!»
«Ну и вот, как там солнце ни старалось, как ни мелькало зайчиками на стене, а все же ничего не выяснило!» И, рассказав ей все это, он еще раз просил ее никому не говорить, потому что ему пришлось бы за это жизнью поплатиться, и она обещала молчать.
Но чуть только портной опять принялся за работу, пошла она к своей куме и все ей рассказала, при условии, что та никому об этом не скажет. И не прошло трех дней, как уже знал об этом деле весь город, и портной, призванный в суд, был осужден и казнен.
Так и не скрылось это темное дело от ясного солнышка!

Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане…, продолжение, ночь 141

Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане…, продолжение, ночь 141

Тысяча и одна ночь

Когда же настала сто сорок первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что раненый всадник говорил Кан-Макану: «И Кахрдаш напал на старуху и тех, кто был с нею, и ринулся на них и закричал и устремился, и не прошло минуты, как он связал десятерых рабов и старуху и, взяв у них коня, поехал с ними, радостный, и я сказал про себя: «Пропали мои труды, и я не достиг цели!»
Потом я стал выжидать, чтобы посмотреть, что будет дальше, а старуха, увидав себя в плену, заплакала и сказала начальнику Кахрдашу: «О благородный витязь и храбрый лев, что ты будешь делать со старухой и с рабами? Ты ведь достиг чего хотел, забравши коня».
И она обманула его мягкими речами и поклялась, что пригонит к нему коней и овец, и тогда Кахрдаш отпустил рабов и старуху и уехал со своими людьми, а я следовал За ними, пока они не достигли этих земель, и все поглядывал на коня и ехал за ними. И наконец я нашёл путь к коню и украл его и сел на него верхом и, вынув из торбы плеть, ударил его. Но едва люди увидели меня, они подъехали и, окружив меня со всех сторон, стали разить стрелами и копьями, но я был твёрд на коне, а он отбивался, защищая меня, передними и задними ногами, пока не унёс меня от них, точно спущенная стрела или падающая звезда.
Но только мне досталось несколько ран, и я уже три дня на спине коня не вкушаю сна и не наслаждаюсь пищей. Мои силы иссякли, и мир стал для меня ничтожен, а ты оказал мне милость и пожалел меня. Ты, я вижу, наг телом и явно скорбишь, хотя на тебе видны следы благоденствия. Кто же ты, откуда ты прибыл и куда направляешься?»
И Кан-Макан ответил ему: «Моё имя Кан-Макан, я сын царя Дау-аль-Макана, сына царя Омара ибн ан-Нумана. Мой отец умер, и я воспитывался сиротой, а после него взял власть человек скверный и стал царём над низким и великим». И он рассказал ему свою повесть, с начала до конца, и конокрад, который пожалел его, воскликнул: «Клянусь Аллахом, ты человек великого рода и большой Знатности и ты ещё совершишь дела и станешь храбрейшим из людей своего времени! Если ты можешь свезти меня, сидя на коне сзади, и доставить меня в мою страну, тебе будет почёт в этой жизни и награда в день призыва. У меня не осталось сил, чтобы удержать мою душу, и если наступит другая жизнь, то ты достойнее иметь коня, чем кто-нибудь иной». — «Клянусь Аллахом, — отвечал Кан-Макан, — если бы я мог снести тебя на плечах и поделиться с тобою жизнью, я бы это сделал и без коня, ибо я из тех, что оказывают милость и помогают огорчённому. Ведь совершение добра ради Аллаха великого отгонит семьдесят бедствий от творящего. Соберись же в путь и положись на милостивого и всеведущего».
И он хотел поднять его на коня, уповая на Аллаха, подателя помощи, но конокрад сказал: «Подожди немного! — и, зажмурив глаза, поднял руки и воскликнул: — Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммед — посланник Аллаха! О великий, — продолжал он, — прости мне мой великий грех, ибо не простит греха великого никто, кроме великого!»
И он приготовился к смерти и произнёс такие стихи:

«Рабов обижал я, по землям кружа,
И жизнь проводил, упиваясь вином.
В потоки входил я, коней чтоб украсть,
И спины ломал я, дурное творя.
Дела мои страшны, и грех мой велик,
И кражей Катуля я их завершил.
Желанной я цели стремился достичь,
Похитив коня, но напрасен мой труд.
И целую жизнь я коней уводил,
Но смерть всемогущий Аллах мне судил.
И кончил я тем, что страдал и устал
Для блага пришельца, что беден и сир».

А окончив свои стихи, он закрыл глаза, открыл рот и, испустив крик, расстался со здешним миром. И Кан-Макан поднялся и вырыл ему яму и зарыл его в землю, а затем он подошёл к коню, поцеловал его и вытер ему морду и обрадовался сильною радостью и воскликнул: «Никому не посчастливилось иметь такого коня, и нет его у царя Сасана!»
Вот что было с Кан-Маканом. Что же касается царя Сасана, то до него дошли вести о том, что везирь Дандан вышел из повиновения вместе с половиною войск, и они поклялись, что не будет над ними царя, кроме Кан-Макана. И везирь взял со своих войск верные обеты и клятвы к ушёл с ними на острова Индии и к берберам и в страну чёрных, и присоединились к ним войска, подобные полноводному морю, которым не найти ни начала, ни конца. И везирь решил направиться с ними в город Багдад и овладеть этими странами и убить тех из рабов, что будут прекословить ему, и поклялся, что не вложит меча войны обратно в ножны, пока не сделает царём Кан-Макана.
И когда эти вести дошли до царя Сасана, он утонул в море размышлений и понял, что все в царстве обернулись против него, и малые и великие, и усилились его заботы и умножились его горести. И он открыл кладовые и роздал вельможам своего царства деньги. И желал он, чтобы Кан-Макан явился к нему, и он привлёк бы к себе его сердце ласкою и милостью и сделал бы его эмиром над войсками, которые не вышли из повиновения, чтобы погасить эти искры от огня, зажжённого везирем Данданом.
А Кан-Макан, когда до него дошли через купцов такие вести, поспешно вернулся в Багдад на спине того коня. И царь Сасан сидел на своём престоле, растерянный, и вдруг он услышал о прибытии Кан-Макана. И все войска и вельможи Багдада выступили ему навстречу, и жители Багдада все вышли, и встретили Кан-Макана и шли перед ним до дворца, целуя пороги. И невольницы с евнухами пошли к его матери и обрадовали её вестью о прибытии сына, и она пришла к нему и поцеловала его меж глаз, а он сказал: «О матушка, дай мне пойти к моему дяде, царю Сасану, который осыпал меня подарками и милостями».
Вот! А умы обитателей дворца и вельмож пришли в смущение от красоты того коня, и они говорили: «Не владел подобным конём никакой человек!» И Кан-Макан вошёл к царю Сасану и поздоровался с ним, и тот встал, а Кан-Макан поцеловал его руки и ноги и предложил ему коня в подарок. И царь сказал ему: «Добро пожаловать! — и воскликнул: — Приют и уют моему сыну Кан-Макану! Клянусь Аллахом, мир стал тесен для меня из-за твоего отсутствия! Слава Аллаху за твоё спасение!»
И Кан-Макан призвал на царя милость Аллаха. А потом царь взглянул на коня, названного Катулем, и узнал, что это тот конь, которого он видел в таком-то и таком-то году, когда осаждал поклонников креста вместе с отцом Кан-Макана, Дау-аль-Маканом, и был убит его дядя ШаррКан. «Если бы твой отец мог завладеть им, он наверное купил бы его за тысячу коней, — сказал он, — но теперь слава возвратилась к его семье, и мы принимаем коня и дарим его тебе. Ты достойнее всех людей иметь его, так как ты господин витязей».
Потом царь Сасан велел принести почётные одежды для Кан-Макана и привёл ему коней, а затем он назначил ему во дворце самое большое помещение, и пришли к нему слава и радость. И царь дал Кан-Макану большие деньги я оказал ему величайшее уважение, так как он боялся везиря Дандана.
И Кан-Макан обрадовался тому, что Прекратилось его унижение и ничтожество. Он вошёл в свой дом и пришёл к матери и спросил её: «О матушка, как живётся дочери моего дяди?» И она сказала: «О дитя моё, в мыслях о твоём отсутствии я забыла обо всех, даже о твоей любимой, особенно потому, что она была виновницей твоей отлучки и моей разлуки с тобою». И Кан-Макан пожаловался ей и сказал: «О матушка, пойди к ней и попроси её, может быть она подарит мне один взгляд и прекратит мою печаль», но мать ответила: «Все это — желание гнуть шею мужей; оставь же то, что приведёт к беде! Я к ней не пойду и не войду к ней с такими словами».
Услышав это от своей матери, Кан-Макан передал ей рассказ конокрада о том, что старуха Зат-ад-Давахи вступила в их земли и хочет войти в Багдад, и сказал: «Это она убила моего дядю и деда, и мне надлежит обязательно отомстить ей и снять с себя позор».
Потом он оставил свою мать и пошёл к одной старухе, неверной, развратной, жадной хитрице по имени Садана, и пожаловался ей на то, что чувствует, и на любовь к дочери своего дяди, Кудыя-Факан, и попросил её пойти к ней и уговорить девушку. И старуха ответила ему: «Слушаю и повинуюсь!» — и, расставшись с ним, она пошла во дворец Кудыя-Факан и уговорила и смягчила её сердце к его участи. И затем она вернулась к нему и сказала: «Кудыя-Факан приветствует тебя и обещает, что в полночь придёт к тебе…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Невеста разбойника

Невеста разбойника

Чешская сказка

Жили-были мельник с мельничихой, и была у них единственная дочурка Марьянка. Подросла дочка, и стали они подумывать о том, чтобы отдать её замуж, дескать ей уже пора. Была на мельнице служанка по имени Бетушка, и Марьянка её очень любила и поверяла ей всё, как родной сестре.
Вот однажды приезжает к ним жених. Приехал на четвёрке, весь в кольцах и в золотых цепочках, — сразу видать — барин. Марьянка и говорит Бетушке:
— Какой у меня, Бетушка, жених-то богатый.
— Что правда, то правда, — соглашается девушка, — совсем как граф! Весь кафтан шнурами да кантами обшит, это тебе не кто-нибудь!
Собрался жених уезжать от них и спрашивает мельника:
— Когда думаете свадьбу-то справлять?
— Да, по мне, — чем скорее, тем лучше, — отвечает ему мельник, — девчонка согласна, чего же тянуть. Свадьба так свадьба!
Девушки опять разговорились, и Бетушка никак надивиться не может.
— Ой, мамочки, какой жених! Четвернёй ездит!
— Да это-что! — ещё пуще хвалится Марьянка, — он сказал мне, что на свадьбу приедет шестериком! Как ты думаешь, Бетушка, идти мне за него?
— Ну — такой богач! Иди, конечно.
Жених уехал, а родители, как водится, пошли посоветоваться с друзьями насчёт свадьбы Марьянки. Короче сказать, пошли приглашать их на свадьбу. Родители ушли из дома, а Марьянка и говорит Бетушке:
— Вот что, Бетушка. Ведь он сказывал, в какой стороне живёт. Пойдём-ка сходим туда и поглядим. По крайней мере будем знать, какое у него богатство.
Уговорились. Марьянка быстро состряпала кое-что на дорогу, и обе отправились. Пришли к лесу и всё лесом, лесом идут. Выбегает перед ними на тропинку белая лань и показывает дорогу, чтоб не заблудились. Девушки всё за ней, за ней и под вечер пришли к постоялому двору. Тут служанка и говорит:
— Слышь, Марьянка, давай зайдем туда переночевать, а спозаранку пустимся дальше.
— Правда твоя, Бетушка. Наши вернутся от приятелей эдак дня через три, не ранее, так у нас времени ещё много.
Подходят к воротам. У ворот сидит огромный пёс, возле него кадка стоит. И полна эта кадка крови. Бросили девушки псу лепёшку, и он пропустил их. Подходят ко вторым дверям, а там другой пёс лежит — ещё больше. И тоже — кадка крови.
— Бетушка, идти ли нам дальше? Что скажешь, подружка?
— Ну, коли мы уж здесь — пойдём.
Бросили они несколько лепёшек псу и подошли к третьим дверям. А у третьих дверей опять пёс сидит, ещё больше, а крови возле него, крови — сказать страшно. Бросили ему девушки целую горсть лепёшек и не успели оглянуться, как очутились в комнате. Посреди комнаты стоял стол, а на том столе — шестьдесят шесть тарелок и ложек, но нигде не видать ни единого человека. И ещё стояли там изголовьями одна к другой штук сорок кроватей. Девушки озираются, куда это они попали? Ну, мол, ладно! Забрались в угол под кровать и шевельнуться боятся. Вскоре входит в комнату человек, ставит на стол еду. Только он ушёл, вваливается целая ватага да все сплошь — мужчины. Потом входят ещё несколько человек и волокут за собой молодую барыню и тащат прямо к плахе. Барыня эта была на сносях, вот она их просит:
— Пожалейте, не губите, если не ради меня, то хотя бы ради дитяти!
Но те безо всякой пощады казнили её. На руке у неё остался драгоценный перстень — никак не могли они его стащить, схватили топор и отрубили ей палец, и залетел этот палец вместе с перстнем прямо к Марьянке на колени. Перепугались теперь обе девушки ещё пуще прежнего, но сидят там тихо-тихо, а палец этот Марьянка спрятала за пазуху.
Зажгли свечу, ищут, куда же этот палец отлетел. И вдруг свеча погасла.
— Видно, здесь кто-то чужой находится, — говорит один.
— Да кто же здесь может быть, псы никого не впустят. Опять зажгли — гаснет, третий раз зажигают — свеча всё гаснет. Один уж под кровати было полез искать, но тут другие как закричат ему:
— Да брось ты искать! Завтра посмотрим, никуда не денется.
Опять прошло несколько времени. Привели возчика. Зарезали его, а коней отвели на конюшню. Тут жених и говорит:
— Завтра поеду на сговор шестериком, так мне эти кони пригодятся.
Немного погодя приводят молодца, охотничьего помощника. И ему тот же конец. Просил, молил их оставить ему жизнь, но где там — отрубили ему голову, и всё. Под кровь они всякий раз подставляли кадку, а тело куда-то уносили. Вот убрали это всё и сели пить. Да какие вина-то пьют — самые лучшие, что только на княжеский стол попадают. Сидят они пируют, а жених им и говорит:
— Ну, теперь ларь с деньгами почти что полон, немного не хватает! А как съездим завтра на мельницу на мою помолвку, доверху насыплем; у мельника денег много — куры не клюют.
Долго они так сидели, пили, пока все не перепились и не повалились кто куда. Когда все крепко заснули и в горнице только храп стоял, обе девушки на четвереньках вылезли из-под кровати, тихонечко вышли из дома и очутились возле первого пса. Пёс был уж не так зол и даже не залаял. Потом прошли мимо второго и мимо третьего — оба страшилища только морды подняли и заворчали, но тронуть их не тронули. Подруги выскочили за ворота и изо всех сил помчались домой! Ещё солнце не взошло, а они уже дома были — так шибко мчались. Чуть душа не выскочила, такой страсти навидались, долго в себя не могли прийти.
Вот родители воротились, и мельник ну давай горячку пороть: давайте скорее готовиться, надо жениха с его дружками получше угостить.
— Ах, батюшка, — говорит ему Марьянка, — если бы вы видели, сколько у него богатства, глазам бы своим не поверили!
— Ну, конечно, он человек богатый, это по всему видно.
— Богатый-то, богатый, да всё это у него награбленное! И сюда он только за тем приедет, чтобы нас ограбить!
Тут обе девушки затрещали как сороки и наперебой рассказывают, как тайком в лес бегали и что там увидели. Такие, мол, страсти, что и описать нельзя! Тут только мельник с мельничихой всплеснули руками: «Так вот оно что!» — бросили все дела и советуются, как бы им этого молодца изловить. Мельник сейчас сбегал и договорился, чтобы прислали ему солдат. Солдаты окружат мельницу и, когда пир будет в самом разгаре, всех разбойников захватят.
Утром жених прикатил шестернёй, весёлый, всё смеётся да шутит. Сейчас же начался сговор. Договорились обо всём, кончилась помолвка, начался пир. Блюдо за блюдом на стол ставят, на мельницах никогда насчёт этого лицом в грязь не ударят. Вот за столом Марьянка-то и говорит:
— Любезный мой жених, что вам ночью приснилось?
— Долго рассказывать, длинный сон. Снилось, как праздновалась наша свадьба.
— А вот мне какой сон приснился!
— Какой же?
Марьянка и рассказывает:
— Будто зашли мы с нашей Бетушкой в густой дремучий лес, набрели там на какую-то корчму и остались там ночевать. Вдруг вваливается туда целая ватага мужчин и привозят с собою молодую барыню. Барыня эта была в положении, а одета богато, вся в золоте, кольца на ней. Вот собираются они её убить, а она просит пощадить её хотя бы ради ребёночка. Но они не пожалели её, отрубили ей голову. Потом привели возчика, сразу его на плаху, как рубанут, головушка его так и покатилась.
Тут жених заёрзал на стуле и говорит:
— Хм, сон как сон, выпустите меня вон!
А Марьянка схватила его за рукав:
— Нет, нет, погодите, я ещё не весь сон рассказала. А если не верите, так вот — палец с кольцом, который у барыни отрубили, он упал ко мне на колени, а я его спрятала.
Как сказала она это, жених вырвался и прямо в окно. А дружки-то его, как он им свистнул, тоже все в окна повыскакивали. Но тут их на дворе всех схватили и арестовали. Потом начальство велело запрячь подводу, поехали на тот постоялый двор и нашли там большой ларь с деньгами. Почти что доверху был насыпан, но ещё немного места оставалось, вот разбойники и точили зубы на мельника, собирались доверху ларь-то наполнить. Взвалили его на подводу, а лошадь еле-еле телегу с места сдвинула. Зашли в конюшню, там ещё четыре коня стояло, всех запрягли и поехали, а постоялый двор сожгли. Так с тех пор там никто больше не живёт. Вот и вся история.

Марстиг (Марск Стиг) и его жена

Марстиг (Марск Стиг) и его жена

Датская баллада

Марстиг был в походе,
Резал морскую волну,
А дома король Эрик
Взял силой его жену.
Жена одна в Зеландии, и горько у ней на душе.

Марстиг вернулся с моря,
Поход пора кончать.
Но мужа из похода
Не вышла жена встречать.

Марстиг в покои входит,
Досада его сильна,
Но не встает навстречу
Любимая жена.

Стоял и думал Марстиг:
«Ходил я в долгий поход,
Так отчего мне навстречу
Жена моя не встает?»

«Насильно честь оказали
Бедной твоей жене.
Я датская королева,
Но это не нравится мне.

Не будешь ты спать со мною,
Постель мою деля,
Покуда не прикончишь
Эрика-короля».

Марстиг ей не ответил,
Ничем не выдал боль.
Отправился он на ландстинг,
Где должен быть король.

Марстиг туда приехал
По делу своему.
Рыцари и слуги
Желали здоровья ему.

Король поднялся с места,
Марстига обнял он:
«Добро пожаловать, Марстиг,
Домой из дальних сторон!»

Ему ответил Марстиг,
Он жарким гневом пылал:
«Напрасно я резал волны
И новых трудов желал.

Я Ревель взял и Ригу
Ради блага страны,
А ты в это время силой
Добился моей жены!»

«Мой добрый верный Марстиг,
Не нужно гневных слов.
Восемь зеландских замков
Тебе подарить я готов».

«Восемь зеландских замков
Твоей не загладят вины.
Дороже всех подарков
Мне честь любимой жены.

Покуда живу на свете
И бьется сердце в груди,
Не жди, король, прощенья
И верности но жди».
Жена одна в Зеландии, и горько у ней на душе.

Падишах, судья и дервиш

Падишах, судья и дервиш

Персидская сказка

Было так или не было, а кроме бога никого не было. В давние времена в некоем городе жил судья, на вид очень праведный. Все были о нем хорошего мнения и полагали, что ни одна мать никогда не производила на свет такого правдивого, честного, умного и проницательного сына, как он. Такие воздавали судье почести, что он понемногу стал всему этому верить, считать себя выше всех божьих творений и жене стал говорить:
— Положение судьи — это для меня мало. Такому человеку, как я, подобает быть везиром шаха и вести все дела государства.
Жена ему отвечала:
— Желания человеческие безграничны, но ты должен довольствоваться своим уделом и не вытягивать ноги дальше края своего ковра. Выбрось лучше из головы все эти пустые мечты о том, чтобы стать везиром, и займись своими делами.
Но судья, который в мыслях залетал высоко, не обращал внимания на советы жены и с каждым днем все больше лелеял мечту о положении везира. Он искал случая встретиться с шахом и сообщить ему о своем желании в надежде на то, что шах исполнит его просьбу и даст приказ о назначении его везиром.
Поскольку судья знал, что шах переодетый выходит по ночам из дворца в город, чтобы разузнать, как живут его подданные, он решил его подкараулить и рассказать ему о своем намерении. Однажды ночью судья остановился в нескольких шагах от дворца падишаха и стал ждать. Когда прошла первая ночная стража, шах вышел из дворца в одежде дервиша, с посохом в руке. Судья подошел к нему, низко поклонился, поздоровался и поцеловал шаху руку. Шах сказал:
— О судья! Что ты делаешь в такое позднее время около моего дворца? Почему ты не дома?
Судья, не выдавая своего волнения, обратился к шаху:
— О падишах, средоточие вселенной! Я всегда поздним вечером иду молиться и в это время возвращаюсь домой. Этой ночью, когда я поверял свои тайны и нужды господу всевышнему, меня охватил экстаз и я впал в беспамятство. В этом состоянии я увидел ангела, который мне сказал: «О судья! Знай, что шах нуждается в везире благочестивом, правдивом, чистом, все схватывающем на лету, способном управлять. Поскольку ты обладаешь всеми этими качествами, иди сейчас же к шаху и откройся ему, чтобы он дал тебе пост везира и положение страны и жизнь народа от того улучшились бы!»
— Только я пришел в себя, я тотчас же направился ко дворцу и вот встретил вас, о средоточие мира!
Шах был человеком опытным и хорошо разбирался в людях. Он пристально посмотрел судье в лицо и подумал: «Этот человек большой мошенник и плут. Он воображает, что сможет обмануть меня своей ложью и захватить в свои руки управление страной. Он не знает, что везиру нужны черты характера и свойства, которых я, сколько ни смотрю, не нахожу в нем».
Подумав это, шах обратился к судье:
— Послушай, судья! Ангел сказал тебе правду, я действительно нуждаюсь в везире знающем, заботящемся о делах государства и благоденствии народа. Но прежде чем назначить тебя на этот высокий пост, я должен испытать твой ум и твою проницательность.
Судья почтительно ответил:
— Да будет на то воля падишаха. Цари всегда знают, что есть благо для страны.
Тогда шах сказал:
— Раз я так решил, пойдем сейчас походим вместе по городу, посмотрим, как живут подданные. Ты должен только закрыть лицо, чтобы тебя никто не узнал.
Судья закрыл лицо и пошел за падишахом. Они ходили по улицам и базарам, и шах всюду лично проверял ночную стражу, которая должна была нести караул и охранять покой и безопасность горожан. Имена всех тех, кто или не выполнил cвoii долг, или спал, или был пьян, шах записывал, чтобы назавтра их наказать. Если он слышал, что из какого-нибудь дома доносился плач голодных детей, он ставил на дверях этого дома знак, чтобы завтра прислать сюда своих люден и вызвать во дворец хозяина дома. Бедным, нуждающимся и безработным он давал денег или работу, вдовам и сиротам устанавливал определенное содержание.
Долго ходили так шах и судья, пока не пришли к какому-то полуразвалившемуся дому. Шах вошел внутрь. Там на полу у стены горела свеча. В ее свете сидел растрепанный дервиш и молился. Шах его приветствовал и сел рядом с ним. Дервиш сперва почтительно встал, но потом снова сел. Шах его спросил:
— Как твои дела, дервиш? По твоему лицу видно, что ты очень устал и расстроен. Разве три на девять у тебя не получилось? .
Дервиш т.яжко вздохнул и сказал:
— Нет, почему же, три на девять получилось. Больше того, и девять на три получилось.
Тогда падишах сказал:
— Хорошо, как же оно получилось?
Дервиш ответил:
— Да вот, как видишь.
Шах очень огорчился, вынул из кармана сколькото денег, дал дервишу и сказал:
— Возьми и истрать, но если… тогда.
Тут дервиш схватил шаха за руку, поцеловал и говорит:
— Разве я безумец!
Судья, который стоял на улице и не входил внутрь, слышал весь этот разговор, ничего не понял и подумал: «Наверно, шах не в своем уме. Иначе он не стал бы говорить дервишу такую бессмыслицу».
Между тем шах встал, попрощался с дервишем, вышел к судье из развалин и сказал ему:
— Я иду во дворец, а ты иди домой и отдохни. Я подумаю о том, чтобы назначить тебя везиром.
Судья радостно пошел домой и по дороге думал о разговоре шаха с дервишем: «О чем же они все-таки говорили? «Разве три на девять не получилось»,«Если… тогда», «Разве я безумец». Что все это может значить? В этих словах, должно быть, заключена какая-то тайна. Шах что-то важное сказал дервишу, а дервиш ему ответил. Какой же я олух, что не могу разгадать их слова! А впрочем, пойду-ка я завтра утром в те развалины к дервишу. Тогда и разгадаю эту загадку».
Придя домой, судья лег в постель, но заснуть не мог. Он все время думал о падишахе и дервише, повторял их полные скрытого смысла слова и ничего не мог понять. Потом он принялся считать про себя и смотреть на звезды, чтобы как-нибудь провести время. Когда ночь, наконец, кончилась, наступило утро, судья оделся и, не позавтракав, вышел из дома. Он сейчас же пошел
к вчерашним развалинам и, когда пришел, увидел, что дервиш совершает намаз. Он подождал, пока тот кончит молиться, и спросил дервиша:
— Я слышал, что к тебе ночью заходил какой-то дервиш и вы с ним обменялись тайными словами. Например, он тебе сказал: «Разве три на девять не вышло?» А ты ему ответил: «Нет, почему же, три на девять вышло. Кроме того, еще девять на три вышло». Он еще сказал: «Если… тогда»,- а ты ему ответил: «Разве я безумец?» — Каков смысл этих тайных фраз?
Дервиш ответил:
— Эх, судья! Это очень ценная тайна, и знать ее не входит в твои обязанности. Это тайна самого падишаха.
Судья сказал:
— Я — судья города и обязан узнавать обо всем, всеми мерами!
Дервиш ему в ответ:
— Я не понимаю, что ты говоришь. Но если ты хочешь понять смысл тех фраз, дай мне тысячу золотых ашрафи, а иначе не трудись, ничего не выйдет.
Судья видит: угрозы тут не помогут, говорит:
— Будь покоен, завтра .я принесу тебе тысячу ашрафи.
Пошел он после этого домой и в суд уже в тот день не ходил, все думал, откуда ему взять тысячу золотых ашрафи для дервиша. В это время шейтан шепнул ему на ухо одну мысль. Он обрадовался, встал, пошел, открыл сундук, вынул оттуда запечатанный печатью кошелек, разрезал угол кошелька ножом и высыпал оттуда тысячу золотых ашрафи. Глаза его при виде золота заблестели, он всыпал в кошелек вместо золотых монет тысячу фальшивых свинцовых монет, позвал слугу и велел ему привести самого искусного штопальщика в городе. Через полчаса слуга привел штопальщика, и судья ему сказал:
— Заштопай этот кошелек так, чтобы совсем не было заметно, что его разрезали.
Штопальщик сказал: «Слушаюсь» — и сел за работу. Кошелек после его штопки оказался таким же, каким был с самого начала. Судья хорошо ему заплатил, отпустил его и положил кошелек со свинцовыми монетами в сундук. А тысячу золотых ашрафи он завязал в платок и на следующий день пошел разыскивать дервиша. Отыскал его и отдал ему деньги. Дервиш взял деньги вместе с платком, в который они были завернуты, положил их под изголовье, кашлянул и сказал:
— Послушай, судья! Знай, что тот человек в одежде дервиша был сам падишах. Раз в год он надевает эту одежду и приходит ко мне. В этом году он увидел меня очень печальным и спросил: «Разве три на дев.ять не получилось?» — то есть разве в году ты три месяца не отдыхал, а девять месяцев не работал? Я ответил: «Нет, почему же, три на девять получилось и даже девять на три получилось»,- то есть три месяца я отдыхал, а остальные девять месяцев тоже не работал. Когда падишах спросил: «Хорошо, как же оно получилось?» — я ответил: «Да вот, как видишь». После этого шах собрался уходить, подмигнул в ту сторону, где ты стоял, и сказал: «Если … тогда»,- то есть: если городской судья спросит у тебя, что все это значит, ты ничего ему не говори, тогда только скажи, когда получишь с него большую сумму денег».- Тут я ему ответил: «Разве я безумец!»
Судья выслушал все это, облегченно вздохнул и, опустив голову, пошел домой. Случайно в этот день как раз вернулся из путешествия тот купец, который несколько месяцев назад оставил судье на хранение кошелек с тысячью ашрафи. Купец пришел к судье и потребовал свой кошелек обратно. Судья вынул кошелек из сундука и отдал купцу.
Купец пришел домой, вскрыл кошелек и увидел: вместо золотых ашрафи там одни свинцовые кружочки.
Тяжко вздохнул и опять пошел к судье. Говорит ему:
— Я оставил тебе на хранение золото, а ты мне вернул свинец!
Судья и бровью не повел, говорит ему:
— Я твоего кошелька не трогал, как ты мне его дал, так я и положил в сундук. А когда ты пришел,
я его тебе отдал.
Купец понял, что судья забрал себе золото и далее с ним разговаривать бесполезно. Огорченный, вышел он из дома судьи, пошел прямо во Дворец падишаха. Рассказал
купец шаху всю историю с судьей. Шах сказал:
— Успокойся, ты получишь свою тысячу ашрафи, но с тем условием, что больше к судье не пойдешь и никому обо всем этом рассказывать не будешь.
Купец поцеловал падишаху руку и ушел. Падишах сейчас же разрезал кинжалом свой кафтан, позвал раба и сказал:
— Я разрезал свой кафтан. Сейчас же приведи мне самого искусного штопальщика, чтобы он мне его заштопал.
Раб пошел и привел того самого штопальщика, который штопал для судьи кошелек. Штопальщик пришел и заштопал кафтан падишаха так, что никто не смог бы разобрать, где было разрезано. Тогда падишах взял кошелек купца, показал штопальщику и спросил:
— Этот кошелек тоже ты штопал?
Штопальщик вывернул кошелек на левую сторону, рассмотрел и говорит:
— Да, я. Вчера судья позвал меня к себе и попросил заштопать этот кошелек, который был разрезан.
Тогда шах послал двух своих телохранителей к судье и велел ему передать, чтобы он тотчас явился во дворец для вручения приказа о назначении его на пост везира. Судья обрадовался, надел свои лучшие одежды и отправился вместе с телохранителями во дворец.
Когда они пришли к шаху и судья увидел штопальщика и кошелек, он побледнел, и сердце у него упало. Он понял, что покров с его тайны снят, штопальщик успел все рассказать падишаху и отпираться ему нельзя. Тут судья тяжко вздохнул и упал к ногам падишаха с мольбой:
— О средоточие вселенной! Прости меня, прости мне мою вину! Я совершил непоправимую ошибку!
Шах сказал ему:
— Эх, судья! Я хотел тебя испытать, посмотреть, достоин ты поста везира или нет. Слава богу, представился этот случай, и сам ты теперь знаешь, что ты недостоин не только поста везира, но и поста судьи. Ведь для судьи первое условие — это правдивость и верность. С сегодняшнего дня ты больше не судья, ступай и проведи остаток жизни в молитвах, кайся перед всевышним в твоем проступке.
Потом шах отдал приказ взять из казны тысячу ашрафи, вложить в кошелек и послать купцу.
А судья пришел домой повесив голову и к вечеру умер от горя.

Две женщины и табаран

Две женщины и табаран

Сказка папуасов папаратава

У-одного мужчины было две жены. Однажды он сказал им:
— Я пойду погуляю. Оставайтесь дома и сварите овощи. Если придет кто-нибудь из мужчин, попросите его нарвать кокосовых орехов. А если он начнет приставать к вам, скажите мне. Я вернусь ночью.
Мужчина ушел, и женщины остались одни. Немного погодя к ним подошел злой дух — табаран.
Он спросил:
— Где ваш муж?
— Он пошел погулять.
И еще женщины сказали:
— Нарви нам орехов!
Табаран полез на кокосовую пальму. Причем он взбирался на нее вниз головой, а ногами вверх. Добравшись до орехов, он сорвал их пальцами ног и спустился на землю. Женщины раскололи орехи. Табаран предложил:
— Давайте я наскоблю их.
Когда он кончил скоблить, женщины сказали ему:
— А теперь уходи, а то придет муж и убьет тебя.
Но табаран сказал:
— Я сам слышал, как он говорил, что вернется ночью.
Женщины сварили еду. Табаран снова взобрался на пальму и посмотрел, не возвращается ли хозяин дома. Не увидав его, он спустился вниз и сел с женщинами за еду. После еды женщины сказали:
— Теперь иди. Уже ночь.
— Не хочу,— ответил табаран.— Давайте посидим.
Но женщины не остались сидеть с ним, а пошли в дом. Ему же они сказали еще раз:
— Уходи же.
— Нет, не уйду!
— Тогда заходи в дом.
— Вот это другое дело!
— Ложись там, в ногах.
— Не хочу: боюсь крыс.
— Тогда ложись в головах, там повыше.
— Не хочу: боюсь змей.
— Ну, ложись в заднем углу.
— Не хочу: там мыши.
— Тогда ложись между нами.
— Вот хорошо, тут я согреюсь!
Все трое легли. Но женщины боялись, что вернется муж и застанет их с мужчиной. Ведь он их убьет!
Когда табаран уснул, женщины встали, срезали два банановых стебля и уложили их вместо себя. Затем они срезали перья, взяли оружие и корзины и осторожно вышли из дома. Лыком дерева маль женщины крепко-накрепко привязали дверную циновку и подожгли дом.
Табаран проснулся.
— Эй вы, вставайте! Пожар! — закричал он.— Надо бежать отсюда, иначе мы сгорим!
Ног увидев, что перед ним стебли, а двери дома закрыты, он сказал:
— Перестаньте шутить. Отвяжите циновку, ведь я могу стать калекой.
Но женщины не открыли двери, и табаран сгорел.
Между тем от огня стал с треском раскалываться бамбук. Мужчина услышал треск и поспешил домой.
— Почему вы подожгли дом? — спросил он у своих жен.
И те ответили:
— Там в доме — чужой мужчина. Он вошел к нам, а мы его заперли и сожгли.
Тогда муж сказал:
— Сейчас же бегите к То Нгарангаралоко! Не то вас убьют табараны.
Женщины побежали к нему. То Нгарангаралоко спросил их:
— Что вам нужно?
— Мы заперли в доме мужчину и сожгли его. И муж послал нас к тебе. Иначе, сказал он, табараны отомстят нам.
То Нгарангаралоко взял двадцать снизок раковинных денег и уплатил отступное. Женщины были спасены.