Черепаха и ястреб

Бразильская сказка

Рассказывают, что когда-то, давным-давно, одна черепаха убила ястреба, после которого осталась жена с маленьким сыном. Сын часто ходил на охоту за ящерицами и всегда находил на земле птичьи перья. Как-то раз, придя домой, он спросил у матери:
— Чьи это перья я всегда вижу в лесу?
— Сыночек, это перья твоего отца, который умер.
Сын смолчал, но задумался.
Как-то раз, когда он был уже большой, он пошел на охоту и встретил маленьких черепашек. Сестренки сказали ему:
— Пойдем купаться, а?
Он отвечал:
— Пойдемте.
Рассказывают, что когда они купались, ястреб схватил было когтями одну черепашку, но она сказала:
— Вот за это моя бабушка убила твоего отца.
Ястреб сказал:
— Теперь я знаю, кто убил моего отца.
Когда он стал совсем взрослый, он сказал:
— Пойду испытаю мою силу.
Сначала, рассказывают, он испытал свою силу на побегах пальмы мирити. У нее очень крепкий ствол. Он вонзил когти в побег мирити, дергал, дергал, да так и не выдернул. И тогда он сказал себе:
— Сила моя еще малая.
Через некоторое время он снова пошел испытать свою силу. На этот раз он сразу выдернул побег мирити и сказал себе:
— Вот теперь у меня сила большая. Теперь я могу отомстить за своего покойного отца. Теперь я уж выслежу старую черепаху!
Рассказывают, что старая черепаха как-то вскоре после этого разложила сушить на циновке семена плодов парикá. Но погода сделалась ненастная, дождь с ветром, так что старуха сказала внучкам:
— Подите-ка, соберите парика, чтоб дождь не намочил да ветер не унес. И принесите циновку.
Маленькие черепашки пошли, но циновка была тяжелая, и они позвали:
— Бабушка, иди сюда, помоги нам.
Старая черепаха вышла из норы — помочь внучкам.
А ястреб был тут как тут и, увидев, что старуха вышла из норы, вскочил ей на спину и унес на ветку дерева пекиá.
Тогда старая черепаха сказала ястребу:
— Я знаю, что мне пришла пора помирать. Так что созывай твоих родичей, пусть смотрят, как я помираю.
И тогда слетелись к дереву пекиа все родичи ястреба. Все птицы, какие только были в лесу, собрались вместе, чтоб помочь ястребу прикончить старую черепаху. Птицы, которые убили ее, стали с этого дня крапчатыми. Другие, которые им помогали, стали красноперыми. У тех, что пощипали черепаший панцирь, клюв стал темный; у тех, что пощипали черепашью пёчень, перья стали зеленые.
Так кончилось семейство черепах-убийц; с этого дня черепахи уж никого не трогают; так кончилось это семейство.
И с этого дня, у всех птиц — разные перья.

Еврей в терновнике

Немецкая сказка из «Детских и домашних сказок» братьев Гримм

Жил однажды на белом свете богач, и у того богача был слуга, который служил ревностно и честно, вставал каждое утро раньше всех и позже всех ложился вечером, и где была тяжелая работа, другим не по силам, там он всегда первый за нее принимался. При этом он ни на что не жаловался, был всегда доволен и всегда весел.
Когда окончился год его службы, господин его не дал ему никакого жалованья, подумав: «Этак-то лучше, и я на этом сохраню кое-что, и он от меня не уйдет, а останется у меня на службе».
Слуга не сказал ему ни слова, и во второй год исполнял ту же работу, что и в первый. И даже тогда, когда и за второй год он не получил никакого жалованья, примирился с этим и остался по-прежнему на службе.
По прошествии и третьего года господин спохватился, стал рыться в кармане, однако ничего из кармана не вынул. Тогда наконец слуга заговорил: «Я, сударь, честно служил вам три года сряду, а потому будьте так добры, дайте мне то, что мне следует получить по праву; мне бы хотелось от вас уйти и повидать свет белый». А скряга и отвечал ему: «Да, милый мой слуга, ты мне служил прекрасно и должен быть за это вознагражден надлежащим образом». Сунул он руку опять в карман и геллер за геллером отсчитал ему три монетки… «Вот тебе за каждый год по геллеру  — это большая и щедрая плата, какую ты мог бы получить лишь у очень немногих господ».
Добряк-слуга немного смыслил в деньгах, спрятал свой капитал в карман и подумал: «Ну, теперь у меня полнешенек карман денег — так о чем мне и тужить? Да не к чему и затруднять себя тяжелою работою!»
И пошел путем-дорогою по горам, по долам, весело припевая и припрыгивая на ходу.
Вот и случилось, что в то время, когда проходил он мимо чащи кустов, вышел к нему оттуда маленький человечек и спросил: «Куда путь держишь, веселая голова? Вижу я, что ты ничем особенно не озабочен». — «А о чем же мне и печалиться? — отвечал парень. — Карман у меня полнешенек  — в нем бренчит у меня жалованье, полученное за три года службы». — «А велика ли вся твоя казна?» — спросил человечек. «Велика ли? А целых три геллера звонкой монетой!» — «Послушай, — сказал человечек, — я бедный, нуждающийся человек, подари мне свои три геллера: я уж ни на какую работу не пригоден, а ты еще молод и легко можешь заработать свой хлеб».
Парень был добросердечный и притом почувствовал жалость к человечку; подал ему свои три монеты и сказал: «Прими Христову милостыньку, а я без хлеба не останусь». Тогда сказал человечек: «Видя твое доброе сердце, я разрешаю тебе высказать три желания — на каждый геллер по желанию  — и все они будут исполнены!» — «Ага! — сказал парень. — Ты, видно, из тех, которые любят пыль в глаза пускать! Ну, да если уж на то пошло, то я прежде всего желаю получить такое ружье, которое бы постоянно попадало в намеченную цель; а во-вторых, желаю получить такую скрипку, на которой, чуть заиграю, так чтобы все кругом заплясало; а в-третьих, если к кому обращусь с просьбою, так чтобы мне в ней отказу не было». — «Все это я тебе даю», — сказал человечек, сунул руку в куст — и поди ж ты! — достал оттуда, словно по заказу, и ружье, и скрипку.
Отдавая и то и другое парню, он сказал: «Если ты кого попросишь о чем, то ни один человек на свете тебе не откажет». «Вот у меня и есть все, чего душа желает!» — сказал сам себе парень.
Вскоре после того повстречался ему на пути еврей с длинной козлиной бородкой; он стоял и прислушивался к пению птички, сидевшей очень высоко, на самой вершине дерева. «Истинное чудо! — воскликнул он наконец.  — У такой маленькой твари и такой голосище! Эх, кабы она была моею! Жаль, что ей никто не может на хвост соли насыпать!» — «Коли только за этим дело стало, — сказал парень, — так птицу мы оттуда сейчас спустим!» Приложился он и так ловко попал, что птица упала с дерева в терновник. «Слушай, плутяга, — сказал парень еврею, — вынимай оттуда свою птицу». — «Ну что же, я подберу свою птицу, коли уж вы в нее попали!» — сказал еврей, лег на землю и давай продираться внутрь тернового куста.
Когда он залез в самую середину кустарника, вздумалось парню подшутить — взялся он за скрипку и давай на ней наигрывать. Тотчас же начал и еврей поднимать ноги вверх и подскакивать, и чем более парень пилил на своей скрипке, тем шибче тот приплясывал. Но шипы терновника изодрали его ветхое платьишко, растеребили его козлиную бороденку и перецарапали ему все тело. «Да что же это за музыка! — крикнул, наконец, еврей. — Что за музыка! Пусть господин перестанет играть, я вовсе не хочу плясать!» Но парень не очень его слушал и думал про себя: «Ты довольно людей дурачил — пусть-ка теперь тебя терновник поцарапает!» — и продолжал наигрывать, а еврей все выше и выше подскакивал, и лохмотья его одежды то и дело оставались на иглах терновника.
«Ай, вей! — взмолился он. — Лучше уж я дам господину, что он желает — дам целый кошелек с золотом, лишь бы он играть перестал!» — «О! Если ты такой щедрый, — сказал парень, — то я, пожалуй, и прекращу мою музыку; однако же должен тебя похвалить — ты под мою музыку отлично пляшешь!» Затем получил он от еврея кошелек и пошел своей дорогой.
Еврей же остался на том же месте и все смотрел вслед парню, пока тот совсем у него не скрылся из глаз; а тогда и начал кричать, что есть мочи: «Ах, ты, музыкант грошовый! Ах ты, скрипач из пивной! Погоди ужо: дай мне с тобой глаз на глаз встретиться! Так тебя пугну, что во все лопатки бежать от меня пустишься!» — и кричал, и ругался, сколько мог.
А когда он этою бранью немного пооблегчил себе душу, то побежал в город к судье. «Господин судья, — ай, вей! — извольте посмотреть, как на большой дороге какой-то злодей меня ограбил и что со мною сделал! Камень, и тот должен был бы надо мною сжалиться! Извольте видеть: платье все в клочья изорвано! Тело исколото и исцарапано! И весь достаточек мой, вместе с кошельком, у меня отнят! А в кошельке-то все червонцы, один другого лучше! Ради Бога, прикажите злодея в тюрьму засадить!»
Судья спросил: «Да кто же он был? Солдат, что ли, что тебя так саблей отделал?» — «Ни-ни! — сказал еврей. — Шпаги обнаженной при нем не было, только ружье за спиной да скрипка под бородою; этого злодея не мудрено узнать!»
Выслал судья свою команду, и его посланные легко отыскали парня, который преспокойно шел своею дорогой; да у него же и кошель с золотом нашли.
Призванный в суд, он сказал: «Я к еврею не прикасался и денег у него не брал, он сам по доброй воле мне деньги предложил, лишь бы только я перестал играть на скрипке, потому что он не мог выносить моей музыки». — «Никогда! Как можно! — закричал еврей. — Все-то он лжет, как мух ловит!»
Но судья и без того парню не поверил и сказал: «Плохое ты нашел себе оправдание — не может быть, чтобы еврей тебе по доброй воле деньги дал!» И присудил добродушного парня за грабеж на большой дороге к повешению.
Когда его повели на казнь, еврей не вытерпел, закричал ему: «А, живодер! А, собачий музыкант! Теперь небось получишь заслуженную награду!»
А парень преспокойно поднялся с палачом по лестнице на виселицу, и обернувшись на последней ступеньке ее, сказал судье: «Дозвольте мне обратиться к вам перед смертью с некоторою просьбою!» — «Ладно,  — сказал судья, — дозволяю; не проси только о помиловании». — «Нет, прошу не о помиловании, — отвечал парень, — а о том, чтобы мне напоследок дозволено было еще раз сыграть на моей скрипке».
Еврей закричал благим матом: «Ради Бога, не дозволяйте ему!» Но судья сказал: «Почему бы мне ему этого не дозволить? Пусть потешится перед смертью, а затем — ив петлю». Но он и не мог отказать ему вследствие особого дара, который был дан парню человечком… Еврей же стал кричать: «Ай, вей! Ай, вей! Вяжите, вяжите меня покрепче!»
Тогда добродушный парень снял свою скрипку с шеи, настроил ее, и чуть только первый раз провел по ней, все стали шаркать ногами и раскачиваться — и судья, и писцы его, и судейские, и даже веревка выпала из рук того, кто собирался скрутить еврея. При втором ударе смычка все подняли ноги, а палач выпустил добродушного парня из рук и приготовился к пляске… При третьем ударе все подпрыгнули на месте и принялись танцевать — и судья с евреем впереди всех, и выплясывали лучше всех.
Вскоре и все кругом заплясало, все, что сбежалось на базарную площадь из любопытства, — старые и малые, толстяки и худощавые; даже собаки, и те стали на задние лапы и стали прыгать вместе со всеми. И чем долее играл он, тем выше прыгали плясуны, так что даже головами стали друг с другом стукаться, и напоследок все подняли жалобный вой.
Наконец судья, совсем выбившись из сил, закричал парню: «Дарю тебе жизнь, только перестань же играть!»
Добродушный парень внял его голосу, отложил скрипку в сторону, опять повесил ее себе на шею и сошел с лестницы. Тогда подошел он к еврею, который лежал врастяжку на земле, не будучи в силах перевести дыхание, и сказал ему: «Негодяй! Теперь сознайся, откуда у тебя деньги — не то сниму скрипку и опять стану на ней играть». — «Украл я, украл деньги!  — закричал еврей в отчаянии. — А ты честно их заработал».
Услышав это, судья приказал вести еврея на виселицу и повесить, как вора.

О Мера-мбуто и Тагаро

О Мера-мбуто и Тагаро

Новогебридская сказка

Мера-мбуто приготовил себе еду, а потом пригласил Тагаро, чтобы поесть вместе с ним. Тагаро пришел к нему, но еда Мера-мбуто ему совсем не понравилась; он не мог ее есть и тайком спрятал, а потом вышел из дома и выбросил. Затем он вернулся к Мера-мбуто.
Вскоре после этого Тагаро пригласил Мера-мбуто к себе.
Мера-мбуто пришел, и они вдвоем стали есть. Еда была вкусной и очень понравилась Мера-мбуто — сам он не умел так готовить.
«Что это за пища?» — подумал Мера-мбуто и спросил об этом Тагаро.
— Я зарезал свою свинью,— ответил Тагаро.
Тогда Мера-мбуто тоже зарезал свинью, и они вместе съели ее.
После этого Тагаро снова пригласил Мера-мбуто к себе.
И Мера-мбуто опять стал спрашивать:
— Что это мы едим?
Тагаро надоели расспросы Мера-мбуто, и он обманул его, сказав:
— Это моя мать. Я изжарил ее в очаге.
Мера-мбуто отправился домой и изжарил свою мать.
Вскоре после этого Тагаро попросил Мера-мбуто:
— Разожги у меня огонь.
Мера-мбуто очень крепко привязал снаружи дверь дома Тагаро, так что тот не мог выйти, и поджег дом.
Тагаро стал кричать.
— Не кричи,— сказал ему Мера-мбуто.— Ты первый обманул меня, и теперь ты умрешь.
Мера-мбуто думал, что Тагаро сгорит, а тот вырыл яму в полу и укрылся там от огня.
Утром, думая, что Тагаро мертв, Мера-мбуто пришел взглянуть на него и увидел, что Тагаро жив! Он уже давно поджидал Мера-мбуто.
— Это ты? — воскликнул Мера-мбуто.
— Я,— ответил Тагаро.
— Ну что ж, теперь моя очередь,— сказал Мера-мбуто.— Ночью ты подожжешь мой дом.
Тагаро поджег дом Мера-мбуто, и тот сгорел.

Примечательный поступок одного тюбингенского воина

Примечательный поступок одного тюбингенского воина

Немецкий шванк из «Фацетий» Генриха Бебеля

Конрад Холмик Тюбингенец, один из военачальников короля Максимилиана, отличился в Венгерской кампании своей доблестью. Однажды, когда он отдыхал в лагере, лежа навзничь на соломе, не подозревая ни о чем худом, к нему подошел другой воин, которому Конрад когда-то нанес обиду. Когда подошедший увидел Тюбингенца лежащим на спине, то сказал ему с немецким достоинством и великодушием: «Если бы ты не лежал, я б тебя пропорол мечом». Конрад заметил: «Ты не хочешь меня убить до тех пор, пока я не встану и не приготовлюсь к этому?» Тот подтвердил это, так как знал, что стыдно и позорно нападать на безоружного и убивать его. Конрад ответил: «Значит, я этой ночью не буду вставать»,— а на другой день он сам заколол его пикой.

Памятные слова о мести

Памятные слова о мести

Немецкий шванк из «Фацетий» Генриха Бебеля

Однажды на пиру Конрад из Вейля сказал мне, что хочет оружием отомстить за смерть одного своего друга убийце, который недавно женился на молодой и очень ее ревнует. Я сказал: «Дай ему пожить, ведь он живет себе в наказанье. Тебе лучше, если он проживет лет десять или даже больше в ужасных передрягах и постоянных заботах, чем если все его беды закончатся в один час».
Тягчайший крест несет тот, кто в супружестве ревнив и подозрителен.

Марстиг (Марск Стиг) и его жена

Марстиг (Марск Стиг) и его жена

Датская баллада

Марстиг был в походе,
Резал морскую волну,
А дома король Эрик
Взял силой его жену.
Жена одна в Зеландии, и горько у ней на душе.

Марстиг вернулся с моря,
Поход пора кончать.
Но мужа из похода
Не вышла жена встречать.

Марстиг в покои входит,
Досада его сильна,
Но не встает навстречу
Любимая жена.

Стоял и думал Марстиг:
«Ходил я в долгий поход,
Так отчего мне навстречу
Жена моя не встает?»

«Насильно честь оказали
Бедной твоей жене.
Я датская королева,
Но это не нравится мне.

Не будешь ты спать со мною,
Постель мою деля,
Покуда не прикончишь
Эрика-короля».

Марстиг ей не ответил,
Ничем не выдал боль.
Отправился он на ландстинг,
Где должен быть король.

Марстиг туда приехал
По делу своему.
Рыцари и слуги
Желали здоровья ему.

Король поднялся с места,
Марстига обнял он:
«Добро пожаловать, Марстиг,
Домой из дальних сторон!»

Ему ответил Марстиг,
Он жарким гневом пылал:
«Напрасно я резал волны
И новых трудов желал.

Я Ревель взял и Ригу
Ради блага страны,
А ты в это время силой
Добился моей жены!»

«Мой добрый верный Марстиг,
Не нужно гневных слов.
Восемь зеландских замков
Тебе подарить я готов».

«Восемь зеландских замков
Твоей не загладят вины.
Дороже всех подарков
Мне честь любимой жены.

Покуда живу на свете
И бьется сердце в груди,
Не жди, король, прощенья
И верности но жди».
Жена одна в Зеландии, и горько у ней на душе.

Тимоклея

Тимоклея

«О доблести женской» Плутарха

Фиванец Феаген, воодушевленный теми же чувствами любви к родине, что Эпампнонд, Пелопид и другие выдающиеся мужи, пал в Херонейской битве, решавшей судьбу Эллады, уже после того, как одержал верх над противостоящим ему отрядом македонян и обратил его в бегство. Это он македонянину, окликнувшему его возгласом «До каких пор ты будешь нас преследовать?», ответил: «До Македонии», Умирая, он оставил сестру Тимоклею, доблесть которой показывала, что душевные качества, сделавшие его великим и прославленным мужем, были в его роду наследственными. Но Тимоклее ее доблесть только помогла легче перенести то, что выпало на ее долю из общих бедствий родины.
Когда Александр захватил Фивы и его воины предавались грабежу, дом Тимоклеи достался человеку, чуждому всякой воспитанности, грубому, наглому и дикому. Это был командир отряда фракийцев и носил то же имя, что и царь, но нисколько не походил на него. Перепившись за ужином, он не посовестился ни рода, ни нрава Тимоклеи и принудил ее стать его наложницей. Но и этим он не ограничился, а стал требовать у нее скрытое, по его предположению, золото и серебро, то прибегая к угрозам, то к обещаниям сохранить для нее положение законной супруги. Тимоклея, пользуясь поводом, который дал он сам, отвечала: «Лучше было бы мне умереть до наступления этой ночи: лишившись всего, я сохранила бы тело, не оскверненное насилием. Но раз это произошло, и по изволению судьбы я должна считать тебя своим попечителем, повелителем и супругом, то не буду лишать тебя того, что тебе принадлежит; ведь я и сама оказалась в твоем распоряжении. Были у меня нательные украшения, было и золото в деньгах. Когда захватывали город, я приказала служанкам собрать все это и бросила, или, вернее, спрятала в высохший колодец. Это сохранилось в тайне: колодец закрыт крышкой, а кругом густой лес. Владей всем этим на счастье; а мне будет достаточно того, что я дала тебе в доказательства благополучия и блеска моего дома». Услыхав это, македонянин не стал дожидаться утра, а немедленно отправился к колодцу, предводимый Тимоклеей. Распорядившись запереть сад, чтобы никто его не застал, он спустился в колодец в одном хитоне. Тут вела его к возмездию грозная Клото. Как только Тимоклея, оставшаяся у колодца, услышала его голос со дна, она стала бросать в колодец камни. Много камней она принесла сама, много особенно тяжелых подкатывали служанки. Так они забили и завалили его камнями.
К тому времени, когда македоняне узнали о случившемся и извлекли труп, был уже издан приказ не убивать более никого из фиванцев. Поэтому Тимоклею отвели к царю и доложили об ее деянии. Александр, увидев в спокойном выражении ее лица и в самой поступи нечто благородное и внушающее уважение, спросил прежде всего, кто она такая. Она со всей прямотой смело ответила: «Мой брат Феаген пал под Херонеей, командуя и сражаясь против вас за свободу Эллады, чтобы мы не терпели того, что мы видим. Но претерпев такое, мы не боимся смерти. Не стремлюсь остаться в живых, чтобы испытать еще такую же ночь, если ты это допустишь». Тут все, в ком из присутствующих было достаточно благородства, прослезились. Александр же, понимая, что эта женщина стоит выше сожаления, и восхищаясь ее доблестью и речью, так чувствительно задевавшей его самого, приказал всем командирам тщательно следить, чтобы не допускались подобные бесчинства против благородных семейств, а Тимоклею и всех ее родственников освободил из плена.

Месть художника

Месть художника

Советская детская страшилка

На одной заставе был деревянный дом. В этом доме часто умирали жены офицеров. Причины смерти не могли выяснить. Однажды в этом доме поселилась новая семья: молодой офицер и его супруга. Через неделю жену нашли мертвой в своей комнате. На ее лице застыла гримаса ужаса. Во всем доме не нашли никаких следов, в комнату никто не заходил. На следующий день солдаты устроили засаду. Ночь была лунная и тихая. Солдаты уже начали задремывать, как вдруг настенные часы пробили двенадцать, чердачная дверка на потолке медленно открылась и на веревке начал спускаться покойник, весь синий, со злорадной кривой усмешкой. Солдаты начали по нему стрелять, но покойник не исчезал. Тогда кто-то включил свет, и ко всеобщему удивлению, в комнате никого не оказалось, а чердак был закрыт на замок.
Началось следствие, и в конце концов все выяснилось. Давным-давно в этом доме жил с женой бедный художник. Жена выгнала его, но это был очень умный человек. В отместку он невидимыми красками нарисовал на стекле покойника, который становился виден при ярком лунном свете. И страшное изображение вставало перед глазами того, кто находился в комнате. Потом этот дом сожгли.

Как барина проучили

Как барина проучили

Латышская сказка

Жил в одном имении очень злой и жестокий барин: он так своих людей работой мучил да избивал, не приведи господь. Как-то в праздник приказал барин работникам хлеб обмолотить. Делать нечего, пришлось молотить. А староста греется у печи в риге, дубинкой поигрывает и ехидно приговаривает:
— А барин-то прав: в праздник молотьба лучше спорится! Тут, откуда ни возьмись, — седой старичок, встал рядом со старостой, тоже погреться захотел. Погнал староста и старичка на работу, а тот не идет. Разозлился староста и к барину побежал. Пришел барин:
— Эй, ты, иди работать! А старичок не идет. Позеленел барин от злости да как заорет:
— Эй, староста, принеси мне розги, я ему покажу, как от работы отлынивать!
— Не розги неси, — сказал старичок, — принеси-ка лучше недоуздок! Принес староста и розги, и недоуздок. Схватил барин розги и замахнулся на старичка, а старичок взял недоуздок, набросил барину на голову и прикрикнул, как на лошадь:
— Тпрру! Тпрру! В тот же миг превратился барин в белого коня. Старичок тотчас же вскочил на коня, огрел его розгами и умчался словно ветер. А поехал он к одному крестьянину, который тому же барину принадлежал. Тем временем стемнело. Привязал старичок коня к столбу и пошел в избу ночлега попросить. Хозяин пустил его ночевать и стал плакаться:
— Подчистую разорил меня барин: все время на барщине я горб гнул, для себя и хлеб-то убрать не успел — так он на поле и пророс, и сена для скотинушки не накосил — все лошади, все коровы с голодухи пали. Вот и нечем мне гостя попотчевать, нечем коня его накормить.
— Ну и пусть, не беда, — отвечает старичок, — отведи моего коня в конюшню да кинь ему соломы охапку, раз другого ничего нет. Взял хозяин фонарь и зажег лучину.
— Неужто у тебя и свечки нет? Нельзя же в фонаре лучину жечь!
— Нету, нету, — жалуется хозяин, — у кого овец нет, у того и сала нет, из чего же я свечки стану лить?
— Как это нет, вон у тебя свечек полно на полке! Глянул хозяин — ну и чудо! — прав старичок: на полке свечей полно. Зажег он фонарь и, подивившись чуду, пошел коня в конюшню ставить. Вошел в конюшню — а там весь верх до самого конька сеном набит, вошел в хлев – по всем углам коровы стоят, пошел в овчарню — она овец полна, заглянул в амбар — все закрома хлебом засыпаны. Увидел все это хозяин и остолбенел. А старичок вышел следом и говорит:
— Чего дивишься, заходи в избу, пора спать ложиться! А наутро отдал старичок своего коня хозяину и сказал:
— Забирай мою лошадь и работай на ней целый год, не жалей ее, залежь подымай, поля обрабатывай. Через год я приду за своим конем. Так все и было: лошадь работала за троих, и хозяин на ней все залежи вспахал.
Через год пришел старичок за конем, вскочил на него и поскакал прямо в имение, а там отпустил коня в барском саду. Вскоре увидал староста коня в саду и велел отвести его в конюшню. Наутро запыхавшийся конюх прибежал к барыне:
— Вот диво: конь-то, которого я вчера в конюшне привязал, за ночь в прежнего нашего барина превратился! Побежала барыня поглядеть — да, так оно и есть, только так уж барин отощал, так похудел, что едва и узнаешь. Барыня на радостях кинулась обнимать его, целовать, а барин еле языком шевелит:
— Целуй побыстрее да покорми меня: целый год я одно только сено ел! Скоро барин совсем оправился, и с той поры жил он со своими людьми лучше, чем брат родной: никого не порол, не мучил, по праздникам работать не заставлял.

Собака и дятел

Собака и дятел

Русская сказка

Жили мужик да баба и не знали, что есть за работа; а была у них собака, она их и кормила и поила. Но пришло время, стала собака стара; куда уж тут кормить мужика с бабой! Чуть сама с голоду не пропадает. «Послушай, старик, — говорит баба, — возьми ты эту собаку, отведи за деревню и прогони; пусть идет куда хочет. Теперича она нам не надобна! Было время — кормила нас, ну и держали ее». Взял старик собаку, вывел за деревню и прогнал прочь.
Вот собака ходит себе по чистому полю, а домой идти боится: старик со старухою станут бить-колотить. Ходила-ходила, села наземь и завыла крепким голосом. Летел мимо дятел и спрашивает: «О чем ты воешь?» — «Как не выть мне, дятел! Была я молода, кормила-поила старика со старухою; стала стара, они меня и прогнали. Не знаю, где век доживать». — «Пойдем ко мне, карауль моих детушек, а я кормить тебя стану». Собака согласилась и побежала за дятлом.
Дятел прилетел в лес к старому дубу, а в дубе было дупло, а в дупле дятлово гнездо. «Садись около дуба, — говорит дятел, — никого не пущай, а я полечу разыскивать корму». Собака уселась возле дуба, а дятел полетел. Летал-летал и увидал: идут по дороге бабы с горшочками, несут мужьям в поле обедать; пустился назад к дубу, прилетел и говорит: «Ну, собака, ступай за мною; по дороге бабы идут с горшочками, несут мужьям в поле обедать. Ты становись за кустом, а я окунусь в воду да вываляюсь в песку и стану перед бабами по дороге низко порхать, будто взлететь повыше не могу. Они начнут меня ловить, горшочки свои постановят наземь, а сами за мною. Ну, ты поскорее к горшочкам-то бросайся да наедайся досыта».
Собака побежала за дятлом и, как сказано, стала за кустом; а дятел вывалялся весь в песку и начал перед бабами по дороге перепархивать. «Смотрите-ка, — говорят бабы, — дятел-то совсем мокрый, давайте его ловить!» Покинули наземь свои горшки, да за дятлом, а он от них дальше да дальше, отвел их в сторону, поднялся вверх и улетел. А собака меж тем выбежала из-за куста и все, что было в горшочках, приела и ушла. Воротились бабы, глянули, а горшки катаются порожние; делать нечего, забрали горшки и пошли домой.
Дятел нагнал собаку и спросил: «Ну что, сыта?» — «Сыта», — отвечает собака. «Пойдем же домой». Вот дятел летит, а собака бежит; попадается им на дороге лиса. «Лови лису!» — говорит дятел. Собака бросилась за лисою, а лиса припустила изо всех сил. Случись на ту пору ехать мужику с бочкою дегтю. Вот лиса кинулась через дорогу, прямо к телеге и проскочила сквозь спицы колеса; собака было за нею, да завязла в колесе; тут из нее и дух вон.
«Ну, мужик, — говорит дятел, — когда ты задавил мою собаку, то и я причиню тебе великое горе!» Сел на телегу и начал долбить дыру в бочке, стучит себе в самое дно. Только отгонит его мужик от бочки, дятел бросится к лошади, сядет промежду ушей и долбит ее в голову. Сгонит мужик с лошади, а он опять к бочке; таки продолбил в бочке дыру и весь деготь выпустил. А сам говорит: «Еще не то тебе будет», — и стал долбить у лошади голову. Мужик взял большое полено, засел за телегу, выждал время и как хватит изо всей мочи; только в дятла не попал, а со всего маху ударил лошадь по голове и ушиб ее до смерти. Дятел полетел к мужиковой избе, прилетел и прямо в окошко. Хозяйка тогда печь топила, а малый ребенок сидел на лавке; дятел сел ему на голову и ну долбить. Баба прогоняла-прогоняла его, не может прогнать: злой дятел все клюет; вот она схватила палку да как ударит: в дятла-то не попала, а ребенка зашибла…