Оленевод и его дочь

Чукотская сказка

Жил оленевод с женой. Была у них только одна дочь. Сыновей не было. Дочь оленей пасла.
Вот однажды заболела эта дочь единственная и умерла. Схоронили ее. Старик всю ночь не мог уснуть. Все плакал.
Очень жаль ему было дочь. Жена говорит ему:
— Ну, не плачь ночью! Лучше днем поплачешь! Ночью плакать нельзя.
Старик ответил:
— Ну и пусть! Мне все равно, что со мной будет! Дочь очень жалко! Единственная ведь дочь умерла! — И продолжает плакать.
А в тундре хорошо был слышен плач старика.
Подошли тогда к мертвой дочери старика пять девушек. Все эти девушки — сестры. Оказывается, девушки эти были души покойницы. Как подошли к ней, стали ее тормошить:
— Ну, проснись! Отца твоего жалко, плачет он ночи напролет.
Самая старшая сказала сестрам:
— А ну-ка, посмотрите на меня и на старикову дочку, не одна ли у нас походка? Если одна, скажите!
Пошли рядом старшая сестра и умершая старикова дочь.
Совсем по-разному идут.
— А теперь ты попробуй, — сказала старшая второй сестре.
Вторая сестра со стариковой дочкой пошла. Опять не та походка.
Затем третья пошла. Чуть больше похоже, но все равно не то.
И у четвертой другая походка оказалась.
— Ну, теперь ты иди, — сказала старшая сестра младшей.
Пошли. И что же — походки совсем одинаковые. Сказала им старшая сестра:
— А теперь спойте!
Запела умершая девушка. После нее младшая сестра петь стала. Голоса у обеих — не отличишь. И не только поют, но и говорят одинаково.
Сказали тогда сестры умершей девушке:
— Мы тебя умертвили за то, что не хотела быть шаманкой. Ну, а теперь спи.
Толкнули девушку, упала она и опять умерла. Сняли они с нее всю кожу вместе с ногтями и волосами. Велели младшей сестре надеть. Надела девушка кожу покойницы, завязали ей дыру в заднем проходе, сверху одежду покойницы надели. Сказала старшая сестра:
— Ну, иди, а то очень стариков жалко!
Отправилась младшая сестра. Когда пришла, видит: вокруг яранги большая река бурлит, никак нельзя к двери пробраться. Стала старика и старуху по имени звать.
Плачет старик, вдруг слышит: дочерин голос его зовет. Обрадовался старик, а жена говорит:
— Зря ты радуешься, не она ведь это!
— Нет, она! — сказал старик. — Ой, ты вернулась, дочка! Иди в дом!
— Как же я зайду? Как перейду реку?
А в действительности-то никакой реки не было. Вышел старик отец, взял выбивалку и сделал как бы переход через реку. Потом сказал девушке:
— Вот здесь иди!
Вошла девушка. Видят старик со старухой: в самом деле их дочь. Но старуха все же не поверила.
Первым делом стала пришедшая про стадо у старика спрашивать.
— А где наше стадо? — говорит.
Отвечает старик:
— Да пусть оно пропадет совсем! Хорошо, что ты вернулась!
Стала девушка лучшей помощницей в доме. Шила хорошо и вообще очень работящая была.
Однажды девушка сказала старикам:
— Теперь я стану учиться шаманить.
С этих пор даже шить перестала. Как только поест, тотчас опять шаманит. Однажды всю ночь прошаманила, только к утру уснула. Крепко уснула, раскидалась во сне, и завязанное место открылось. Проснулась старуха, зажгла свет. Как увидела завязанное место, разбудила старика, говорит ему:
— Смотри! Я ведь говорила тебе, что это не наша дочь. Вот теперь радуйся, что не дочь твоя вернулась.
Посмотрел старик и сказал жене:
— А ну-ка, одевайся скорее!
Сам тоже оделся. Быстро в путь собрались. Старик взял с собой маленький уголек, камешек и выбивалку. Притащили нарту к стойбищу. Старик спрашивает:
— Мое стадо сюда не приходило?
Ответили ему:
— Здесь твое стадо.
— А ездовых оленей в стаде нет? — опять спросил старик.
— Есть, — ответили. — И ездовые олени здесь.
— Тогда поскорее запрягите мне их! — сказал старик.
Запрягли ему оленей. Поехали старик с женой прямо на север. Только отъехали, крик услышали. Ох и страшный крик!
Погналась за ними их дочь-перевертыш. Уже успела в кэле превратиться. Как только стала совсем настигать, достал старик уголек, воткнул в снег и плюнул на него. Вырос из уголька огромный лес, запылал огнем и преградил дорогу дочери-кэле. Пока она это пламя обходила, старик со старухой далеко уехали. Но скоро опять стала кэле стариков догонять. Как только приблизилась, бросил старик камешек в снег, опять плюнул. Превратился камешек в огромную скалу, через которую невозможно перелезть. Пока дочь-кэле огибала скалу, старики далеко уехали. Обогнула скалу, помчалась, опять стариков нагоняет. Оглянулись старики, а она прямо с костями пожирает оленей. Снова задержалась немного. А как всех оленей съела, опять погналась. Бежит кэле на четвереньках и кричит:
— Зачем вы меня оставили? Я ведь дочь ваша! Есть я хочу, совсем голодная!
Догнала наконец. Ухватилась за нарту одной рукой, а старик выбивалку-амулет вынул. Ударил выбивалкой девушку-кэле по руке и отрубил руку. Ухватилась она другой рукой, и эту руку отрубил. Заплакала девушка-кэле, стала кровью истекать. Наконец умерла. А если бы жива осталась, старикам бы конец пришел.
Упряжка с нартой в стойбище вернулась. Стали там старики жить. С тех пор строго-настрого запрещено после похорон по ночам об умерших плакать. Конец.

Даос Люй

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Господин Суя Цин-юань из Дзчжоу рассказывал: «Даос Люй — не знаю, откуда он родом, — был искусен в магии. Как-то он гостил в доме главы палаты земледелия Чжана из Тянъшаня, а там как раз собрались гости полюбоваться цветами. Среди них был один мирской ученый, человек недалекий, рассуждавший вульгарно и пошло; говорил он, что называется, не закрывая рта и всем невыносимо надоел. Особенно же надоел он одному молодому человеку, который и буркнул, не подумавши:
— Хватит языком-то молоть без конца!
Этот ученый чуть не с кулаками полез на него. Находившийся среди гостей старый начетчик начал было их мирить, но они его и слушать не стали; тогда и он разозлился.
Настроение у всех, разумеется, испортилось. Даос что-то шепнул мальчику-слуге, тот принес ему бумагу и кисть, даос нарисовал амулеты и тут же их сжег. Внезапно все трое ссорившихся поднялись со своих мест и начали кружиться по двору.
Затем тот пошляк-ученый быстро направился к юго-восточному углу двора, уселся там и стал без умолку рассуждать сам с собой. Когда прислушались, оказалось, что он ведет беседу с женой и наложницей о всяких своих домашних делах. Вдруг он начинал оглядываться по сторонам и словно мирить кого-то, или оживленно спорил сам с собой, или принимал виноватый вид: то согнет одно колено, а потом оба, то без конца бьет поклоны.
Поглядели на юношу, а он сидит в юго-западном углу на перилах, стреляет глазами во все стороны и что-то вкрадчиво говорит; то вдруг весело засмеется, то начнет рассыпаться в благодарностях, а то запоет тихонько арию из «Девушки, стирающей пряжу», а потом трубит, трубит без конца и руками ударяет в такт, принимая изящные позы.
Что же до старого начетчика, то он сидел в строгой позе на каменном мостике и читал наизусть главу из Мэн цзы, повествующую о делах циского Хуаня и цзиньского Вэня, рассекая фразы и слова, взглядами делая замечания, словно руководя занятиями четырех-пяти учеников: то покачает вдруг головой и скажет: «Неверно», то вдруг посмотрит сердито и крикнет: «Все еще не понял?» — и без конца клокочуще кашлял.
Все в удивлении стали смеяться, но даос взмахом руки прекратил смех.
Наступило время расходиться по домам. Даос снова сжег три амулета, и те трое тупо замерли в растерянных позах. Прошло немного времени, и они стали приходить в себя. Решив, что спьяну задремали в гостях, они стали рассыпаться в извинениях. Гости начали расходиться, потихоньку посмеиваясь.
— Это ничтожное искусство, — сказал даос, — о нем и говорить-то не стоит. Е Фа-си, когда он привел танского императора Мин-хуана в Лунный дворец, пользовался этими амулетами. В то время Е Фа-си по ошибке числили настоящим святым, а узколобые конфуцианцы считали все это вздором — ведь это свидетельствует об узости кругозора и обывателей и начетчиков. Потом на постоялом дворе Е Фа-си задержал с помощью талисмана отлетевшую душу любимой наложницы Мин-хуана. Когда она ожила, он поднялся на колесницу и исчез вместе с красавицей.
Уж не потому ли книга «Чжоуских установлений» запрещает говорить народу о чудесах?

Еврей в терновнике

Немецкая сказка из «Детских и домашних сказок» братьев Гримм

Жил однажды на белом свете богач, и у того богача был слуга, который служил ревностно и честно, вставал каждое утро раньше всех и позже всех ложился вечером, и где была тяжелая работа, другим не по силам, там он всегда первый за нее принимался. При этом он ни на что не жаловался, был всегда доволен и всегда весел.
Когда окончился год его службы, господин его не дал ему никакого жалованья, подумав: «Этак-то лучше, и я на этом сохраню кое-что, и он от меня не уйдет, а останется у меня на службе».
Слуга не сказал ему ни слова, и во второй год исполнял ту же работу, что и в первый. И даже тогда, когда и за второй год он не получил никакого жалованья, примирился с этим и остался по-прежнему на службе.
По прошествии и третьего года господин спохватился, стал рыться в кармане, однако ничего из кармана не вынул. Тогда наконец слуга заговорил: «Я, сударь, честно служил вам три года сряду, а потому будьте так добры, дайте мне то, что мне следует получить по праву; мне бы хотелось от вас уйти и повидать свет белый». А скряга и отвечал ему: «Да, милый мой слуга, ты мне служил прекрасно и должен быть за это вознагражден надлежащим образом». Сунул он руку опять в карман и геллер за геллером отсчитал ему три монетки… «Вот тебе за каждый год по геллеру  — это большая и щедрая плата, какую ты мог бы получить лишь у очень немногих господ».
Добряк-слуга немного смыслил в деньгах, спрятал свой капитал в карман и подумал: «Ну, теперь у меня полнешенек карман денег — так о чем мне и тужить? Да не к чему и затруднять себя тяжелою работою!»
И пошел путем-дорогою по горам, по долам, весело припевая и припрыгивая на ходу.
Вот и случилось, что в то время, когда проходил он мимо чащи кустов, вышел к нему оттуда маленький человечек и спросил: «Куда путь держишь, веселая голова? Вижу я, что ты ничем особенно не озабочен». — «А о чем же мне и печалиться? — отвечал парень. — Карман у меня полнешенек  — в нем бренчит у меня жалованье, полученное за три года службы». — «А велика ли вся твоя казна?» — спросил человечек. «Велика ли? А целых три геллера звонкой монетой!» — «Послушай, — сказал человечек, — я бедный, нуждающийся человек, подари мне свои три геллера: я уж ни на какую работу не пригоден, а ты еще молод и легко можешь заработать свой хлеб».
Парень был добросердечный и притом почувствовал жалость к человечку; подал ему свои три монеты и сказал: «Прими Христову милостыньку, а я без хлеба не останусь». Тогда сказал человечек: «Видя твое доброе сердце, я разрешаю тебе высказать три желания — на каждый геллер по желанию  — и все они будут исполнены!» — «Ага! — сказал парень. — Ты, видно, из тех, которые любят пыль в глаза пускать! Ну, да если уж на то пошло, то я прежде всего желаю получить такое ружье, которое бы постоянно попадало в намеченную цель; а во-вторых, желаю получить такую скрипку, на которой, чуть заиграю, так чтобы все кругом заплясало; а в-третьих, если к кому обращусь с просьбою, так чтобы мне в ней отказу не было». — «Все это я тебе даю», — сказал человечек, сунул руку в куст — и поди ж ты! — достал оттуда, словно по заказу, и ружье, и скрипку.
Отдавая и то и другое парню, он сказал: «Если ты кого попросишь о чем, то ни один человек на свете тебе не откажет». «Вот у меня и есть все, чего душа желает!» — сказал сам себе парень.
Вскоре после того повстречался ему на пути еврей с длинной козлиной бородкой; он стоял и прислушивался к пению птички, сидевшей очень высоко, на самой вершине дерева. «Истинное чудо! — воскликнул он наконец.  — У такой маленькой твари и такой голосище! Эх, кабы она была моею! Жаль, что ей никто не может на хвост соли насыпать!» — «Коли только за этим дело стало, — сказал парень, — так птицу мы оттуда сейчас спустим!» Приложился он и так ловко попал, что птица упала с дерева в терновник. «Слушай, плутяга, — сказал парень еврею, — вынимай оттуда свою птицу». — «Ну что же, я подберу свою птицу, коли уж вы в нее попали!» — сказал еврей, лег на землю и давай продираться внутрь тернового куста.
Когда он залез в самую середину кустарника, вздумалось парню подшутить — взялся он за скрипку и давай на ней наигрывать. Тотчас же начал и еврей поднимать ноги вверх и подскакивать, и чем более парень пилил на своей скрипке, тем шибче тот приплясывал. Но шипы терновника изодрали его ветхое платьишко, растеребили его козлиную бороденку и перецарапали ему все тело. «Да что же это за музыка! — крикнул, наконец, еврей. — Что за музыка! Пусть господин перестанет играть, я вовсе не хочу плясать!» Но парень не очень его слушал и думал про себя: «Ты довольно людей дурачил — пусть-ка теперь тебя терновник поцарапает!» — и продолжал наигрывать, а еврей все выше и выше подскакивал, и лохмотья его одежды то и дело оставались на иглах терновника.
«Ай, вей! — взмолился он. — Лучше уж я дам господину, что он желает — дам целый кошелек с золотом, лишь бы он играть перестал!» — «О! Если ты такой щедрый, — сказал парень, — то я, пожалуй, и прекращу мою музыку; однако же должен тебя похвалить — ты под мою музыку отлично пляшешь!» Затем получил он от еврея кошелек и пошел своей дорогой.
Еврей же остался на том же месте и все смотрел вслед парню, пока тот совсем у него не скрылся из глаз; а тогда и начал кричать, что есть мочи: «Ах, ты, музыкант грошовый! Ах ты, скрипач из пивной! Погоди ужо: дай мне с тобой глаз на глаз встретиться! Так тебя пугну, что во все лопатки бежать от меня пустишься!» — и кричал, и ругался, сколько мог.
А когда он этою бранью немного пооблегчил себе душу, то побежал в город к судье. «Господин судья, — ай, вей! — извольте посмотреть, как на большой дороге какой-то злодей меня ограбил и что со мною сделал! Камень, и тот должен был бы надо мною сжалиться! Извольте видеть: платье все в клочья изорвано! Тело исколото и исцарапано! И весь достаточек мой, вместе с кошельком, у меня отнят! А в кошельке-то все червонцы, один другого лучше! Ради Бога, прикажите злодея в тюрьму засадить!»
Судья спросил: «Да кто же он был? Солдат, что ли, что тебя так саблей отделал?» — «Ни-ни! — сказал еврей. — Шпаги обнаженной при нем не было, только ружье за спиной да скрипка под бородою; этого злодея не мудрено узнать!»
Выслал судья свою команду, и его посланные легко отыскали парня, который преспокойно шел своею дорогой; да у него же и кошель с золотом нашли.
Призванный в суд, он сказал: «Я к еврею не прикасался и денег у него не брал, он сам по доброй воле мне деньги предложил, лишь бы только я перестал играть на скрипке, потому что он не мог выносить моей музыки». — «Никогда! Как можно! — закричал еврей. — Все-то он лжет, как мух ловит!»
Но судья и без того парню не поверил и сказал: «Плохое ты нашел себе оправдание — не может быть, чтобы еврей тебе по доброй воле деньги дал!» И присудил добродушного парня за грабеж на большой дороге к повешению.
Когда его повели на казнь, еврей не вытерпел, закричал ему: «А, живодер! А, собачий музыкант! Теперь небось получишь заслуженную награду!»
А парень преспокойно поднялся с палачом по лестнице на виселицу, и обернувшись на последней ступеньке ее, сказал судье: «Дозвольте мне обратиться к вам перед смертью с некоторою просьбою!» — «Ладно,  — сказал судья, — дозволяю; не проси только о помиловании». — «Нет, прошу не о помиловании, — отвечал парень, — а о том, чтобы мне напоследок дозволено было еще раз сыграть на моей скрипке».
Еврей закричал благим матом: «Ради Бога, не дозволяйте ему!» Но судья сказал: «Почему бы мне ему этого не дозволить? Пусть потешится перед смертью, а затем — ив петлю». Но он и не мог отказать ему вследствие особого дара, который был дан парню человечком… Еврей же стал кричать: «Ай, вей! Ай, вей! Вяжите, вяжите меня покрепче!»
Тогда добродушный парень снял свою скрипку с шеи, настроил ее, и чуть только первый раз провел по ней, все стали шаркать ногами и раскачиваться — и судья, и писцы его, и судейские, и даже веревка выпала из рук того, кто собирался скрутить еврея. При втором ударе смычка все подняли ноги, а палач выпустил добродушного парня из рук и приготовился к пляске… При третьем ударе все подпрыгнули на месте и принялись танцевать — и судья с евреем впереди всех, и выплясывали лучше всех.
Вскоре и все кругом заплясало, все, что сбежалось на базарную площадь из любопытства, — старые и малые, толстяки и худощавые; даже собаки, и те стали на задние лапы и стали прыгать вместе со всеми. И чем долее играл он, тем выше прыгали плясуны, так что даже головами стали друг с другом стукаться, и напоследок все подняли жалобный вой.
Наконец судья, совсем выбившись из сил, закричал парню: «Дарю тебе жизнь, только перестань же играть!»
Добродушный парень внял его голосу, отложил скрипку в сторону, опять повесил ее себе на шею и сошел с лестницы. Тогда подошел он к еврею, который лежал врастяжку на земле, не будучи в силах перевести дыхание, и сказал ему: «Негодяй! Теперь сознайся, откуда у тебя деньги — не то сниму скрипку и опять стану на ней играть». — «Украл я, украл деньги!  — закричал еврей в отчаянии. — А ты честно их заработал».
Услышав это, судья приказал вести еврея на виселицу и повесить, как вора.

Канагахсиляк

Канагахсиляк

Эскимосская сказка

Давно это было. Жил один сирота по имени Канагахсиляк. Жил он у дяди-воспитателя. Вышел однажды из жилища прогуляться. А тут сильная пурга поднялась. Пригнулся Канагахсиляк и пошел в северную сторону против ветра. Смотрит — впереди около холма старик с длинной бородой. Сидит на корточках и каюгуном снег долбит. Снег в разные стороны разлетается, а пурга от этого еще сильнее расходится. Канагахсиляк думает: «Оказывается, это длиннобородый старик пургу каюгуном делает».
Устал старик долбить. Положил каюгун в сторону, отдыхает. Подкрался Канагахсиляк, схватил каюгун и убежал. Дома в дождевик завернул, спрятал, а сам засунул ноги в кухлянку и греется. Вдруг в отдушину землянки старик с бородой просунулся и сказал:
— Канагахсиляк, отдай мой каюгун!
Канагахсиляк молчит. Старик снова сказал:
— Канагахсиляк, отдай мой каюгун!
И снова Канагахсиляк не ответил. Тут его дядя-воспитатель сказал ему:
— Вот ведь пристал старик! Отдай ему каюгун!
Взял Канагахсиляк каюгун и начал долбить острием по камню. Совсем затупил.
После этого отдал каюгун старику. Тот взял каюгун, пошел к холму и снова стал снег долбить. Но снег едва разлетался. Подошел старик к землянке, просунул в отдушину голову и сказал:
— Канагахсиляк, совсем ты мой каюгун затупил!
Ушел после этого старик, а большой пурги больше не было. Все.

Бабушка и внучек

Бабушка и внучек

Эскимосская сказка

Бабушка и внучек вдвоем жили. Совсем у них еды не стало. Однажды бабушка сказала внуку:
— Давай-ка я землянку нашу почищу да серу из старого жира сделаю. А ты тем временем на море иди да извести его жителей в открытой воде, по всем полыньям, прорубям да лункам, что, мол, на праздник всех приглашаем. Когда вернешься, в землянку сверху через отдушину спустишься.
Вот пошел внучек на море. Всех жителей моря на праздник пригласил. Вернулся. Через отдушину в землянку вошел. Бабушка серу в горшке на крюк подвесила, сама взобралась на нары. Там уж внук сидел. Немного погодя начали гости прибывать. Кит, морж, лахтак, нерпа, горбуша, навага — всю землянку битком набили. Бабушка в бубен стала бить, а внук запел:

Ленекалуну-йай-ха-на,
Ленекалуну-йай-ха-на,
Ануаглуна айа-а-а а-а,
Зову всех я,
Убиваю всех я!

Взял внук сосуд с серой и нарисовал ею каждому зверю на лбу полосу. Затем повернулся к бабушке и запел:

Ленекалуну-йай-ха-на,
Ленекалуну-йай-ха-на,
Ануаглуна айа-а-а а-а,
Зову всех я,
Убиваю всех я!

Вспотели звери от тесноты. Внук тем временем на улицу выскочил. Стали и звери из землянки выходить. Взял юноша в руки крепкую моржовую кость и начал ею выходящих зверей по одному убивать: кита, белуху, моржа, лахтака, сивуча, пеструю нерпу, серую нерпу, а потом и рыб — горбушу и навагу. Ого, сколько еды! Так вдвоем много-много мяса добыли. Все.

Украли уток

Украли уток

Эскимосская сказка

Жили бабушка и внучек. Не могли сами добывать еду. Плохо жили Мальчик ставил силки на уток, так что иногда были они с едой. Однажды мальчик поймал двух уток и принес бабушке. Обрадовалась старушка, подумала: «Ого, теперь вдоволь поедим!» Положила уток на вешала, а сама за хворостом пошла. Мальчик в землянке был. Шли мимо два молодых охотника. Несли добытых нерп. Увидали уток на вешалах и украли… Старушка вернулась, а уток нет. Даже заплакала от обиды. Внучек сказал:
— Не плачь, бабушка, я еще уток поймаю! А те, кто наших уток съест, пусть по-утиному крякают!
Пришли те охотники домой. Велели женам уток сварить. Сварили. Поели. И разучились, по-человечески говорить. Стали по-утиному крякать: Кря! Кря! Кря!

Сладкая каша

Сладкая каша

Немецкая сказка («Детские и домашние сказки» братьев Гримм)

Жила-была бедная богобоязненная девочка; жила она со своею матерью одна, и есть у них стало нечего. Тогда вышла она в лес и повстречалась там со старухою, которая уже заранее знала, в чем ее горе. И подарила та старуха ей горшочек, да такой, что ему стоило только сказать: «Горшочек, вари!» — и он начинал варить чудесную, сладкую кашу. А скажешь ему: «Горшочек, полно!» — и он тотчас же переставал варить. Принесла девочка свой горшочек к матери домой, и таким образом они от голода и бедности были избавлены и могли кушать сладкую кашу, сколько душе угодно.
Случилось однажды, что девочки не было дома, а ее мать возьми и скажи: «Горшочек, вари!» И стал он варить, и наелась она досыта; затем захотела мать, чтобы он не варил больше, да слово-то и позабыла…
А горшочек-то варит да варит: каша уж и через край вылезает, а он все варит; уж и кухня, и весь домик кашей наполнились, а затем и соседний дом, и вся улица кашей залиты, словно бы горшочек задумал наварить каши на весь белый свет. И беда для всех настала, и никто не мог той беде помочь. Наконец, когда уже изо всей деревни один только домик остался кашей не залит, вернулась девочка домой и только сказала: «Горшочек, полно!» — и перестал горшочек варить…
А наварил он столько, что, если кому надо было в город из деревни ехать, тот должен был себе в каше проедать дорогу!

Дары феи Кренского озера

Дары феи Кренского озера

Итальянская сказка

В Ниольских горах, где так редко выпадают дожди, где от жары камни рассыпаются в песок, а земля становится твёрдой, как камень, лепились к склонам домишки маленького селения. Крестьяне в этом селении жили бедно, хоть и работали много. Если бы они так трудились где-нибудь в долине, они, пожалуй, жили бы припеваючи. И всё-таки даже эта бесплодная земля кое-как кормила их.
Но вот настал тяжкий год в Ниольских горах. Если на землю и падали капли влаги, то это был только пот, что стекал по лицам крестьян, измученных напрасной работой. А дождя за всё лето так и не было. В селении начался голод. Больше всех голодал старый крестьянин, у которого было двенадцать сыновей и ни одного мешка муки в запасе.
Однажды он сказал:
— Горько мне с вами расставаться, дети, но ещё горше видеть, как вы голодаете. Идите искать себе счастья в других краях.
— Хорошо, — ответили одиннадцать сыновей, — только пусть младший брат, Франческо, остаётся с тобой. У нас сильные ноги, пойдём мы быстро, где ему, хромому, угнаться за нами.
Тогда отец сказал:
— Парни вы рослые и ноги у вас здоровые, только вот умом вы не богаты. Франческо и ростом не вышел, и хром, а голова и сердце у него золотые. Пока он с вами, я за вас и тревожиться не стану. Берегите Франческо, сами целее будете.
Старшие не посмели перечить отцу. Поклонились все двенадцать родному дому и пошли.
Шли они день, другой, третий. Франческо-хромоножка никак не мог поспеть за братьями и плёлся далеко позади. Нагонял он их лишь на привале. Но выходило так: только Франческо доберётся до них, а братья уже отдохнули, встали и идут дальше. Бедный Франческо опять ковыляет вслед. Совсем измучился, чуть не падает от усталости.
На третий день старший брат сказал:
— Зачем нам такая обуза? Пойдём вперёд побыстрее. Тогда Франческо нас не нагонит.
Так они и сделали. Больше нигде не останавливались, ни разу назад не оглянулись.
Пришли они к берегу моря и увидели привязанную лодку. Один из братьев говорит:
— Что, если сесть в эту лодку и отправиться в Сардинию? Там, рассказывают, края богатые, деньги сами в руки просятся.
— Хорошо, поедем в Сардинию, — сказали остальные.
Посмотрели братья — в лодке всего места на десятерых, одиннадцатому поместиться негде.
— Вот что, — приказал старший брат, Анджело, — пусть один из вас, хотя бы ты, Лоренцо, подождёт здесь, на берегу. Я потом вернусь за тобой.
— Ну уж нет! — закричал Лоренцо. — Не такой я дурак, чтобы ждать, пока вы вернётесь. Оставайся сам здесь.
— Как бы не так! — отвечал Анджело. — Оставаться, чтобы вы бросили меня, как Франческо…
И он прыгнул в лодку. Остальные, толкаясь и бранясь, полезли за ним. Отчалили от берега и поплыли.
В это время задул ветер, нагнал тучи, поднял в море волну. Не слушается перегруженная лодка руля, захлёстывают её гребни. Потом набежал огромный вал, ударил лодку о рифы и разбил её в щепки. Все братья один за другим пошли ко дну.
А Франческо-хромоножка спешил, как мог. Вот доплёлся он до Кренского озера. Посмотрел кругом — трава мягкая, деревья тенистые, вода в озере студёная и прозрачная. Приятнее места для отдыха не найти. Однако братьев нигде не видать.
Тут Франческо понял, что его бросили, и горько заплакал.
— Эх, братья, братья, зачем вы это сделали! Мне, хромому, без вас плохо, да и вам без меня лучше не будет. Были бы у меня здоровые ноги, не случилось бы такой беды!
Поплакал Франческо и уснул.
И только он уснул, из-за дерева вышла фея Кренского озера. Она всё слышала от первого до последнего слова. Фея приблизилась к спящему юноше и дотронулась своей волшебной палочкой до его больной ноги. Дотронулась и опять спряталась за толстый ствол дерева. Стала ждать.
Долго спал измученный Франческо, но, наконец, проснулся. Вскочил он и сам себе не поверил. Вот чудо! Обе ноги твёрдо стоят на земле, будто он и не был никогда хромым! Хочешь беги, хочешь пляши!  Читать далее

Шах и везир

Шах и везир

Персидская сказка

В давние времена был один город, а в том городе жил некий шах, и была у него жена несравненной красоты, Падишах ее любил, и она тоже была к нему всем сердцем привязана. У падишаха был еще везир, завистливый и подлый. Везир задыхался от любви при виде жены падишаха, но не смел никому открыть эту тайну, потому что знал: если до падишаха дойдет это,-его изрубят на мелкие куски. Но он день и ночь думал о том, как бы устранить падишаха, самому занять его место и соединиться с той женщиной.
Прошло некоторое время, и вот однажды в город пришел дервиш, который много повидал на своем веку и многое знал, Дервиш каждый день посреди городской площади устраивал сборища, собирал вокруг себя народ и выделывал всякие штуки, так что люди прикусывали пальцы от удивления. Шаху доложили, что пришел некий дервиш и делает такие дела, Падишах позвал везира и говорит ему:
— Пойди посмотри, кто этот дервиш, что делает и что ему здесь надо.
Везир пошел, повидал дервиша, вернулся к падишаху и сказал:
— О падишах! Этот дервиш знает несколько фокусов, которыми добывает себе на хлеб.
Падишах сказал:
— Приведи его ко мне, чтобы я тоже посмотрел, что он там делает, какие штуки.
Везир пошел к дервишу и привел его к падишаху.
Увидел падишах фокусы дервиша и удивился, но ему сказал:
— Да ничего тут нет особенного, я получше видел.
Дервиша это задело, он и говорит:
— Раз ты так думаешь, вели всем уйти из комнаты и я тебе такое покажу, что до самого дня воскресения из мертвых будешь от удивления держать во рту палец.
— Выйдите все вон,- молвил падишах, и все вышли из комнаты.
Когда падишах и дервиш остались вдвоем, дервиш сказал:
— О падишах! Ты сейчас увидишь, как я выйду из своей телесной оболочки и войду в другую оболочку. Вели принести курицу, чтобы я смог это тебе показать.
Принесли курицу, дервиш ее задушил, потом вышел из своей телесной оболочки и вошел в тело курицы.
Падишах видит: удивительно! Курица была мертвая — стала живая и начала кудахтать, а дервиш похолодел как мертвец и упал в углу комнаты.
Прошло несколько минут, и дервиш снова вышел из оболочки курицы и вошел в свою оболочку. Курица упала мертвая на землю, а дервиш ожил. Падишах оцепенел от удивления, сказал «господи помилуй!» и начал упрашивать дервиша, чтобы тот за любую цену научил его делать эту штуку. Дервиш ответил:
— Дай мне за это большой кувшин золота.
Падишах согласился и дал дервишу большой кувшин золота. Дервиш сказал:
— Я ставлю еще одно условие. Ты никому не должен об атом говорить и никого не должен учить этому. Читать далее

Дух в склянке

Дух в склянке

Немецкая сказка («Детские и домашние сказки» братьев Гримм)

Маялся некогда на свете бедный дровосек, работая с утра до поздней ночи. Скопив себе малую толику деньжонок, он сказал сыну: «Ты мое единственное детище, и я хочу свои деньги, заработанные кровавым потом, обратить на твое обучение; если ты чему-нибудь путному научишься, то можешь пропитать меня на старости, когда мои руки и ноги служить не станут и я должен буду поневоле сидеть дома».
Пошел юноша в школу высшей ступени, стал учиться старательно, так что учителя его похваливали; в школе оставался он довольно долго. Пройдя и еще одну школу, но не во всем еще добившись полного знания, юноша затратил весь бедный достаток отца и должен был к нему вернуться.
«Жаль, — сказал отец с грустью, — жаль, что ничего более не могу тебе дать и по нынешней дороговизне не могу отложить ни грошика; зарабатываю только на насущный хлеб». — «Дорогой батюшка, — сказал юноша, — не заботьтесь об этом! Коли есть на то воля Божия, то все устроится к лучшему; я как-нибудь уж сам справлюсь».
Когда отец задумал ехать в лес на заготовку дров, чтобы на этом что-нибудь заработать, сын сказал ему: «Я пойду с вами и стану вам помогать». — «Сыночек, — сказал отец, — трудненько это тебе будет! Ведь ты к тяжелой-то работе не привычен и ее не выдержишь; да к тому же у меня всего один топор, и денег нет на покупку другого». — «Ступайте к соседу, — сказал сын, — призаймите у него топор на время, пока я сам себе на топор не заработаю».
Занял отец топор у соседа, и на следующее утро пошли они на рассвете в лес вместе. Сын помогал отцу и при этом был свеж и бодр.
Когда солнце стало у них над головою, отец сказал: «Вот теперь поотдохнем да пообедаем, так потом работа еще лучше пойдет». Сын взял свой кусок хлеба в руки и сказал: «Вы, батюшка, отдохните; а я-то не устал, хочу побродить по лесу и поискать птичьих гнезд». — «Ох ты, шутник! Чего тебе там по лесу бегать? Еще устанешь так, что и руки не поднять будет… Сидел бы лучше здесь со мною».
Однако же сын ушел в лес, съел свой хлеб и стал весело посматривать в чащу зеленых ветвей — не видно ли где гнезда? Так ходил он туда и сюда, пока не наткнулся на громадный ветвистый дуб, старый-престарый и толщиною-то в пять обхватов. Остановился он под дубом, посмотрел на него и подумал: «На этом дубу, вероятно, не одна птица свое гнездо свивает».
И вдруг ему показалось, что он слышит как будто чей-то голос… Стал прислушиваться и, точно, услышал, как кто-то говорил глухим голосом: «Выпусти меня, выпусти меня». Стал он кругом оглядываться и ничего не мог заметить; однако же показалось, будто голос выходил из-под земли.
Тут он и крикнул: «Да где же ты?» Голос отвечал: «Я тут, около корней дуба. Выпусти, выпусти меня!» Стал юноша рыться под деревом и разыскивать около корней, пока не отыскал небольшой стеклянный сосуд, запрятанный в ямке.
Поднял он склянку, посмотрел против света и увидел, что там прыгает что-то вроде лягушки. «Да выпусти же, выпусти меня!» — воскликнуло снова это существо, и юноша, ничего дурного не предполагая, вытащил пробку из склянки.
Тотчас же вышел из нее какой-то дух и начал расти, расти так быстро, что в несколько мгновений перед изумленным юношей предстало страшное чудовище, ростом с полдуба. «А знаешь ли ты, — воскликнуло чудовище страшным голосом, — чем вознагражу я тебя за то, что ты меня оттуда выпустил?» — «А почем мне знать?» — бесстрашно отвечал юноша. «Так знай, что я тебе за это шею сломаю!» — воскликнул дух. «Так ты бы мне это раньше должен был сказать, — отвечал юноша, — тогда бы я тебя и оставил в склянке… А я перед тобой ни в чем не провинился, спроси у людей…» — «У людей? А мне что до того? — грозно продолжал дух. — Заслуженное тобою ты все равно должен получить. Или ты думаешь, что я в награду сидел так долго в склянке? Нет — в наказание! Я не кто иной, как могущественный Меркурий, и кто меня отсюда выпустил, тому я должен сломать шею». — «Ну, ну, потише! — отвечал смелый юноша. — Не спеши! Еще прежде-то я должен знать, точно ли ты сидел в этой небольшой склянке и действительно ли ты тот самый дух? Коли ты опять сумеешь в нее влезть, я тебе поверю, и тогда уж делай со мною, что хочешь».
Дух отвечал высокомерно: «Не мудрено мне это доказать тебе», — свился в маленькое и тоненькое существо, каким был вначале, и влез через узкое горлышко в ту же склянку.
Но едва только он там очутился, юноша быстро заткнул склянку пробкой, бросил ее под корни дуба на старое место — и таким образом обманул духа.
Он уже собирался уйти к своему отцу, но дух стал жалобно кричать: «Ох, выпусти же, выпусти меня!» — «Ну, уж нет! — отвечал смельчак. — Во второй-то раз не выпущу! Кто на мою жизнь посягал, того уж я, конечно, не выпущу». — «Коли ты меня выпустишь, — крикнул дух, — я тебе столько дам, что тебе на весь твой век хватит!» — «Нет, ты меня обманешь, как и в первый раз!» — «Ты сам от своего счастья отказываешься, — сказал дух, — верь, что я ничего дурного тебе не сделаю, а напротив — награжу тебя!»
Смельчак подумал: «А дай-ка я попытаю, может быть, он слово-то и сдержит? Дурного же он мне ничего не может сделать».
Откупорил он склянку, и дух снова поднялся из нее, вытянулся и вырос в великана.
«Вот тебе твоя награда, — сказал он и подал юноше маленькую тряпочку вроде пластыря, добавив: — Если ты этим краем проведешь по ране, то рана заживет; а если другим краем потрешь сталь или железо, оно обратится в серебро». — «Это надо мне сначала испробовать», — сказал юноша.
Он подошел к дереву, рассек кору его топором и провел по этому месту одним краем тряпочки — кора плотно срослась, и след разреза изгладился. «Пожалуй, что ты и правду мне сказал, — проговорил юноша, обращаясь к духу, — теперь ступай своей дорогой». Дух поблагодарил его за свое освобождение, а юноша поблагодарил духа за подарок и направился к отцу своему.
«Где ты это носился? — спросил его отец. — Зачем забыл о работе? Я же ведь сразу тебе сказал, что ты на это дело не пригоден». — «Небось, батюшка, еще успею нагнать!» — «Ну да! Нагнать! Это уж не порядок!» — «А вот посмотрите, батюшка, как я сейчас это дерево срублю: только треск пойдет!»
Туг взял он свою тряпочку, провел ею по топору, и ударил им о дерево со всего размаха, но железо превратилось в серебро, и лезвие топора загнулось.
«Э-э, батюшка! Посмотрите, что это за дрянной топор вы мне дали — его совсем покривило!»
Отец перепугался: «Что ты наделал! Ведь я теперь должен буду уплатить за топор, а чем я платить буду? В этом только и весь прок от твоей работы!» — «Не сердитесь, батюшка! — отвечал сын. — За топор уж я сам заплачу!» — «Ох, ты, дурень! — крикнул отец. — Из каких денег ты заплатишь? У тебя только то и есть, что я тебе дам! Набрался всяких ученых затей, а в дровосеки не годишься!»
Немного спустя сын сказал отцу: «Батюшка! Я без топора работать не могу, лучше пойдем домой, отдохнем». — «Что такое? — сказал отец. — Или ты думаешь, что я так же, как и ты, опущу ручки в кармашки? Я еще работать должен, а ты проваливай домой». — «Да я, батюшка, здесь, в лесу, еще впервой; я отсюда и дороги домой один не найду; пойдемте вместе».
Так как гнев у отца прошел, то он дал себя уговорить и пошел домой вместе с сыном.
Тут и сказал он сыну: «Сходи да продай за что ни на есть испорченный топор; к тому, что выручишь от продажи, я должен буду еще приработать, чтобы уплатить соседу за топор».
Сын взял топор и снес его в город к золотых дел мастеру; тот попробовал серебро, положил топор на весы и сказал: «Топор стоит четыреста талеров, столько у меня и наличных денег нет».
Юноша сказал: «Дайте сколько у вас есть, остальное пусть останется за вами в долгу».
Мастер дал ему триста талеров, а сто остался должен. Затем пошел юноша домой и говорит отцу: «У меня есть деньги, сходите, спросите у соседа, сколько ему за топор следует?» — «Я и так знаю, — сказал отец, — следует один талер и шесть грошей». — «Ну, так дайте ему два талера и двенадцать грошей — ровно вдвое больше того, что следует; этого довольно! — а затем дал отцу сто талеров и добавил: — В деньгах у вас никогда не будет недостатка — живите, как вам вздумается». — «Боже ты мой! — воскликнул старик. — Да как ты такого богатства добился?»
Тогда сын рассказал отцу, как все произошло, и как он, понадеявшись на свое счастье, набрел на такую богатую находку.
И вот, с остальными деньгами он вновь возвратился в ту же школу, где обучался, и стал продолжать ученье, а так как он своим пластырем мог лечить все раны, то со временем он стал самым знаменитым во всем свете врачом.