Герман Гладенсвен

Датская баллада

Король наш плыл на корабле
И королева с ним,
А ветра попутного нет и нет,
И стало досадно им.
Так он летел через море.

«Ты, кто скрываешься под водой,
Нас отпусти добром!
За ветер попутный я заплачу
Золотом и серебром».

«Золото есть у меня самого,
Сам тебе заплачу.
Спрятано за твоим пояском
То, чего я хочу».

«Не жаль того, что за пояском,
Ношу я ключики тут.
Если мы доплывем до земли,
Такие же мне скуют».

Достала ключики она
И бросила с корабля.
Попутный ветер задул в паруса,
И скоро открылась земля.

Сошла королева на белый песок,
И страшно стало ей:
Дитя шевельнулось за пояском,
Толкнулось ножкой своей.

Пять долгих месяцев прошло,
Не два и не один.
У королевы в башне ее
Родился красивый сын.

Родился он в вечерний час,
Крестили его во мгле,
Назвали Герман Гладенсвен
И скрыли от всех на земле.

Он быстро рос, он скакал верхом
И мог бы радовать мать,
Но каждый раз при виде его
Она начинала страдать.

«Открой мне правду, милая мать,
Не говори мне ложь.
Скажи, отчего при виде меня
Ты горькие слезы льешь?»

«О сын мой, Герман Гладенсвен.
Узнай свою тяжкую долю:
Еще не родился ты на свет,
Как был обещан троллю».

«Послушай сына, милая мать,
Пусть горе тебя не гложет.
Ведь счастья, что мне пошлет господь,
Никто отнять не может».

Стояло утро четверга,
И осень с летом боролась,
Когда королева в открытую дверь
Услышала хриплый голос.

Вошел в покой уродливый гриф,
Запрыгнул в один прыжок.
«Ты помнишь, милая моя,
Что за тобой должок?»

Она клялась ему творцом
И всеми святыми клялась,
Что у нее не родился сын
И дочь не родилась.

Уродливый гриф убрался прочь,
Но крикнул не к добру:
«Встретится Герман Гладенсвен,
Себе его заберу!»

Исполнилось сыну пятнадцать лет,
Пора любить пришла.
А дочь английского короля
Прекраснее всех была.

«Я так измучился, милая мать,
Вдали от невесты моей.
Волшебные крылья твои мне дай,
И я слетаю к ней».

«Волшебные крылья широки,
И ты полетишь высоко,
А если до лета я доживу,
Добуду другие легко».

Он крылья волшебные надел,
И ничто не грозило бедой.
Но хриплый голос он услыхал,
Когда летел над водой.

«Привет тебе, Герман Гладенсвен,
Тебя я не забыл.
Когда еще не родился ты,
Уже моим ты был».

«Дай мне слетать, дай повидать
Любимую мою,
А после встретимся с тобой
В далеком твоем краю»

«Что ж, если так, то на тебе
Оставить знак мне надо.
Тебя меж рыцарей или слуг
Узнаю с первого взгляда».

Гриф ему выклевал правый глаз
И крови его напился,
Но Герман летел и летел вперед,
К милой своей торопился.

Покрытый кровью, он сел на шест
У окон женской светлицы,
И женщины, что были внутри,
Уже не могли веселиться.

Сидела юная Сёльверлад,
И девушки вкруг нее.
Она взглянула — и бросила вдруг
Ножницы и шитье.

Она причесывала его,
Сидя с ним у окна.
На каждый локон его крутой
Роняла слезы она.

На каждый локон его крутой
Роняла слезы она
И проклинала мать жениха:
Во всем ее вина.

«Возлюбленная Сёльверлад,
Ты мать мою не кляни
За то, что послала мне судьба
Такие тяжкие дни».

Волшебные крылья он надел,
У нее они были тоже.
Она полетела вслед за тем,
Кто был ей всех дороже.

Она летела высоко,
Грифа она искала
И всех до единой встречных птиц
Надвое рассекала.

Она рассекала их на куски,
В воздухе пух качался,
Но все никак уродливый гриф
В пути ей не встречался.

Невеста Сёльверлад одна
До берега долетела
И правую руку нашла жениха,
И не нашла его тела.
Так он летел через море.

Как молодой рыбак женился на дочери короля

Албанская сказка

На окраине большого города, на самом берегу моря жил рыбак со своею женою. Каждый день он ходил на море ловить рыбу, и его улова им вполне хватало и для пропитания, и для продажи. И были бы они счастливы, да вот беда — шли годы, а детей у рыбака и его жены все не было.
Однажды сидел рыбак на берегу моря и ловил рыбу. Неподалеку от него играли ребятишки, мимо то и дело проходили родители с маленькими детьми. Рыбак провожал их взглядом, на глаза у него наворачивались слезы, он вздыхал и думал: «Ах, если бы у меня был сынок, как я был бы счастлив!»
Вдруг он услышал позади себя шорох, обернулся и увидел старика.
— О чем ты так горько задумался? — спросил старик. — Какое-нибудь несчастье случилось?
— Нет, просто мне очень грустно оттого, что у нас с женой нет детей, — ответил ему рыбак.
— Не огорчайся, — сказал старик. — Не пройдет и года, как господь наградит тебя сыном.
Сказав это, старик исчез.
И действительно, через девять месяцев жена рыбака родила сына. Радости родителей не было предела. Стало дитя подрастать, и родители с изумлением увидели, что их маленький сын необычайно красив.
Однажды рыбак сказал жене:
— Послушай, жена, давай не будем выпускать ребенка из дома. Он так красив, что пусть лучше люди не видят его.
— Конечно, муж, — с готовностью согласилась жена. — Ни у кого нет такого красивого мальчика, как наш.
Счастливые родители берегли своего сына как зеницу ока. А он становился чем старше, тем красивее, и потому рыбак с женой в конце концов совсем перестали выпускать его из дому, и мальчик ничего не знал о том, что творится за порогом.
Как-то раз, когда сын уже подрос, жена рыбака сказала мужу:
— Ты уже начал стареть, муж, тебе трудно каждый день ходить на рыбную ловлю, а потом продавать рыбу. Что нам делать? Кто позаботится о нас на старости лет? Кто будет кормить нас?
— Нужно будет приучить к работе сына, другого выхода у нас нет, — ответил рыбак. — Завтра же возьму его с собой на рыбную ловлю.
На следующий день собрались рыбак с сыном, отправились к лагуне на берег моря, уселись там и стали ловить рыбу. Все, кто проходили мимо них, останавливались, потрясенные красотой юноши, и смотрели на него, не отрывая глаз.
Когда отец и сын наловили достаточно рыбы, они пошли в город ее продавать. Проходя квартал за кварталом, старый рыбак зазывал покупателей:
— Рыба! Кому рыбы?!
Они продали уже много рыбы, у них в корзине оставалось всего несколько небольших рыбешек, когда сын сказал отцу:
— Ты устал, отец, иди домой. Остальную рыбу я продам сам. Я уже научился продавать рыбу!
Отец пошел домой, а сын направился дальше, выкрикивая:
— Рыба! Кому рыбы?!
Когда он проходил мимо королевского дворца, из окна выглянула дочь короля, привлеченная необычайно красивым и мелодичным голосом, призывавшим:
— Рыба! Берите рыбу!
Красота юноши поразила королевну, и она велела слугам немедленно привести его во дворец. Когда он вошел в ее покои, королевна сказала:
— Давай сюда свою рыбу!
Юноша отдал ей свою рыбу, а она насыпала ему в руку полную пригоршню золотых монет и сказала:
— Никому не рассказывай, где ты продал эту рыбу!
Придя домой, юноша отдал золотые монеты отцу. Тот очень удивился.
— Где ты нашел это золото? — спросил он.
— Я продал рыбу, — ответил тот.
— Ты заработал за один день столько, сколько я зарабатываю за два или три года! — воскликнул отец.
Но старого рыбака весь вечер мучили сомнения. Он не верил, что сын мог за несколько небольших рыбешек получить столько золота, и решил проследить за ним. На следующий день он снова взял сына на рыбную ловлю, а потом отдал ему всю пойманную рыбу и велел ее продать. Затем рыбак сделал вид, что пошел домой, а на самом деле незаметно отправился вслед за сыном, чтобы посмотреть, что тот будет делать. Сын продал в городе несколько рыбок и, проходя мимо королевского дворца, стал громко кричать:
— Рыба! Кому рыбы?!
Тотчас из окна выглянула дочь короля и позвала его. Юноша с корзиной рыбы вошел в королевские палаты. Через несколько минут он вышел оттуда с пустой корзиной, зажав в руке пригоршню золота.
— Теперь я понимаю, где мой сын продает рыбу за чистое золото, — подумал рыбак. — Нет, его и впрямь нельзя выпускать из дому.
Вернувшись домой, сын отдал золото отцу, а тот все, что видел, рассказал жене, и они решили больше сына никуда не выпускать.
Дочь короля, не дождавшись юного рыбака ни завтра, ни послезавтра, велела своим слугам обойти весь город дом за домом и найти его. Долго ли, коротко ли ходили они, но юношу нашли. Однако родители наотрез отказались выпустить его из дому, и потому королевна втайне от своего отца-короля стала присылать к нему на дом учителей, которые научили его читать и писать. После этого королевна велела юноше собраться, тайно покинуть родителей и отправиться в европейские страны, чтобы выучиться разным языкам и наукам. С собой она дала ему много денег, которые велела потратить на учение.
Получив в Европе блестящее образование, юноша, никем не узнанный, возвратился в родной город и явился прямо во дворец к королевне. Довольная его успехами в образовании, королевна открыла отцовскую казну, вытащила оттуда огромный кожаный мешок с золотом и сказала:
— А теперь поезжай в европейские страны, накупи самых дорогих и прекрасных товаров и открой у нас в городе такой магазин, чтобы ни один другой не мог с ним сравниться по красоте и роскоши.
Юноша сделал все, как ему сказала королевна. Он проехался по европейским странам и накупил таких прекрасных товаров, каких в его городе никто не видел. С собой он привез мастеров, которые разукрасили помещение и вставили в витрины красивые стекла. Изнутри стены магазина были отделаны огромными зеркалами, хрусталем и разноцветными блестящими камнями. Эти камни привораживали взор всех, кто находился рядом. Пол в салонах и на лестницах был устлан коврами, вышитыми шелком и золотой нитью. Магазин выглядел, как дворец. В услужении у хозяина находились семьдесят молодых продавцов, очень хорошо наряженных. Сам хозяин был так красив, умен и обходителен, так приятно беседовал с каждым, кто приходил к нему, что в городе ни о чем другом не говорили, как только об этом роскошном магазине и его замечательном красавце хозяине. Все посетители восхищались его образованностью, обходительностью и знанием языков.
Когда король узнал, что какой-то знатный европеец открыл невиданный доселе магазин в его городе, он велел передать ему через своих генералов, что собирается этот магазин посетить. Юноша подготовил королю королевскую встречу. Семьдесят своих продавцов он нарядил в одежды принцев, из них тридцать поставил на улице у входа, двадцать расставил внутри магазина и еще двадцать вдоль лестницы, сам же встречал короля наверху у входа в главный салон.
Король был потрясен красотой юноши и его богатством. Он подумал:
— Так вот каков этот европеец, оказывается! Пожалуй, такого красавца и умницу я мог бы назвать своим зятем.
И король послал своих генералов известить торговца, что хочет назвать его своим зятем и выдать за него замуж свою дочь.
Через несколько дней король в разукрашенном в честь праздника дворце сыграл свадьбу дочери с красавцем юношей. Но не хуже королевского дворца выглядел и дворец жениха, куда тот привел свою молодую жену-королевну и где празднества продолжались еще целую неделю.
После свадьбы зять короля отправился на окраину города в рыбацкую хижину своих родителей и объявил им, что он их сын. Бедные старики были обрадованы и поражены до глубины души, так как после исчезновения сына считали его погибшим. Сын сказал отцу с матерью:
— Вы уж простите меня, что я не открылся вам раньше, но я не мог сделать этого, пока не довел задуманное до конца и не добился своей цели.
А народ радовался и ликовал, когда узнал, что сын рыбака женился на дочери короля.
Вот как бывает: если человек старается употребить свои знания в дело, удача идет к нему, и он добивается счастья.

Маленькая Керсти

Норвежская баллада

Мать сказала дочке своей:
  — Ти-лиллиль моя гора —
«Молоко течет из твоих грудей».
  Они играли на горном лугу,

«Я на пирушке веселой была,
Медом рубашку свою залила».

«Одно с другим смешать нелегко,
Мед золотист, бело молоко».

«Тайну скрывать нет больше сил,
Эльфов король меня соблазнил».

«Знаю, сокровищ у эльфов не счесть.
Сколько он отдал за девичью честь?»

«Дал мне шелковую рубашку,
Сносила ее в работе тяжкой.

Дал мне туфли с серебряной пряжкой,
Сносила их в работе тяжкой.

Арфу из золота дал про запас,
Чтобы позвала в нелегкий час».

Запели струны, как полночь пробила.
Проснулась в лесу нечистая сила.

Струны арфы запели снова,
Эльф поднялся с ложа лесного.

Струны запели в третий раз,
Эльфов король отдает приказ:

«Быстро седлайте гнедого коня,
Керсти кличет на помощь меня».

Эльфов король ко двору подъезжает,
Керсти его на пороге встречает.

«Знаю, проведала тайну мать.
Что, не смогла обо мне промолчать?

В шкатулку клади побольше колец,
Я увезу тебя в горный дворец».

Конь у эльфа не очень был скорый,
Пришлось подбодрить его острой шпорой.

Конь над пропастью быстро скачет,
Керсти молчит и горестно плачет.

Конь по глубокой долине бредет,
Эльфов король беззаботно поет:

«Керсти, Керсти! Не надо грустить,
Будешь в дворце золотом моем жить».

Вот и гора — королевский дворец,
Царства начало и света конец.

Дети ведут свою мать на луга,
Бросают ей под ноги жемчуга.

Эльф обернулся к дочке своей:
«Матери чашу забвенья налей!

Налей золотистого вина,
Брось в него три волшебных зерна».

Дочка тонкая, как былинка,
С чашей, танцуя, прошлась по тропинке.

«Где родилась, где тебя кормили,
Где твои девичьи платья кроили?»

«Я из Норвегии, там и кормили,
Там мои девичьи платья кроили».

Керсти первый глоток отпила,
Забыла, откуда и родом была.

«Где родилась, где тебя кормили,
Где твои девичьи платья кроили?

«В горе родилась, меня эльфы кормили,
В горе мои девичьи платья кроили.

В горе родилась, здесь буду жить,
  — Ти-лиллиль, моя гора —
Хочу королевой эльфов быть.
  Они играли на горном лугу.

Маргит и Тарье Рисволло

Норвежская баллада

Маргит стоит на склоне,
В руке — золотая свирель.
Ее возлюбленный Юн
Услышал печальную трель.
На горном лугу вдвоем
Аукаем и поем.


Маргит стоит на склоне,
Юна свирелью зовет.
Услышав печальную трель,
Он к любимой идет.

«Коня бы я отдал и сбрую,
Чтобы обнять тебя вновь.
Ах, если бы, как костер,
Пылала твоя любовь!»

«Коня бы я отдал и сбрую,
Чтобы взглянуть в твои очи.
Ах, если бы ты смогла
Прийти ко мне этой ночью!»

«Молчи, о Юн из Ваддели!
С Тарье помолвлена я.
Давно уже честного Тарье
Прочат мне в мужья».

Летними ночами,
Обнявшись они лежали.
Весело ночь проводили,
А расставались в печали.

Летними ночами
Тесно сплетались их руки.
А на заре расставаться —
Не было горше муки.

Маргит, вернувшись из леса,
В дверь стучит кулаком:
«А ну-ка, Кристи, вставай!
Впусти скорей меня в дом».

Рассерженная служанка
С постели нехотя встала.
«Девушкам по ночам
Шататься не пристало».

«С дороги я, видно, сбилась,
Зашла в заколдованный лес.
Свой дом не сразу нашла —
Должно быть, попутал бес.

Зашла в заколдованный лес,
Бродила долго кругом.
Должно быть, бес попутал —
Едва отыскала дом».

«По этому самому лесу
Ты, может быть, и шла,
Но к Юну, дружку любимому,
Небось дорогу нашла.

По этому самому лесу
Ты, может быть, и шла.
Но тебя попутал не бес —
У Юна ты была».

«Не нужно браниться, Кристи,
Несправедлив твой суд.
Судьбы своей не узнаешь,
Пока на погост не свезут.

Не береди мои раны,
Несправедлив твой суд.
Судьбы своей не узнаешь,
Пока в саван не завернут».

«Ладно, браниться не буду,
Не стану твоим судьей.
Тарье Рисволло встречу,
Как пристало тебе самой.

А вздумаю проболтаться
— Такой случится грех —
Я тут же слова проглочу,
Как самый сладкий орех».

К дому подъехали гости,
А хлеб не несут из печей,
Музыки не слышно,
И свадебных нет свечей.

К дому подъехал Тарье,
Служанка стоит на крыльце.
Она ему поклонилась
С улыбкой на лице.

Спросил ее Тарье Рисволло,
Волнения не тая.
«Кристи, скажи мне, где Маргит,
Суженая моя?»

Ответила Кристи учтиво:
«К чему тебе это знать?
Не думай больше о Маргит,
Свадьбе твоей не бывать.

Тяжко она захворала,
Боль разрывает ей грудь,
Послушай меня, Тарье,
Невесту свою забудь».

«Пройдите в горницу, гости,
Пейте брагу и мед.
А я проведаю Маргит,
Спрошу ее, как живет».

По лестнице поднимаясь,
Он меч на ступеньку кладет.
Гостям говорит, обернувшись:
«Пусть к Маргит никто не идет».

Быстро Тарье Рисволло
В светелку прошел один.
Маргит, свою невесту,
Увидел среди перин.

Желтые и голубые
Сбросил с Маргит перины.
На каждой руке у нее
Лежало по славному сыну.

«Послушай, Тарье Рисволло,
Ко мне подойти скорей.
Исполни последнюю просьбу:
Крести моих сыновей».

«Я долго мешкать не буду,
Крещу твоих сыновей.
Об этом никто не узнает
До самой смерти моей».

Тарье в женском уборе
Никто не мог бы узнать.
Он на руки взял детишек,
Обрадовалась мать.

Тарье в женском уборе
Никто не мог бы узнать.
С детьми он в путь собрался,
Горько заплакала мать.

Холодно на погосте
У открытых могил.
Тарье детей хоронит,
Свет ему божий не мил.

Холодно на погосте,
Мертвые спят кругом.
Тарье в сырую могилу
Бросает первый ком.

Вернулся Тарье Рисвблло,
Маргит его ждала:
«Куда ты детей девал,
Что я вчера родила?»

Ответил Тарье Рисвблло:
«Крепись, о Маргит моя,
Детей я крестил, как надо,
Да будет им пухом земля».

Красивый конь у Тарье,
Статью радует глаз.
Но Тарье коня еще краше
Для милой Маргит припас.

Угрюм и печален Тарье,
Повод держит рука.
А сзади конь невесты
Бежит без седока.
На горном лугу вдвоем
Аукаем и поем.

Улов и эльфы

Шведская баллада

Улов к заутрене спешит,
— Ветер стих, выпал снег —
Невиданный свет впереди горит.
Улов вернется, когда распустится лист.

По склону едет он вперед
И видит эльфов хоровод.

Эльфы лесные танцуют в ряд,
Волосы падают до пят.

Принцесса эльфов машет рукой:
«Улов, иди танцевать со мной!»

«С тобой танцевать не стану я,
Мне не велит невеста моя».

«Если не станешь танцевать,
Будешь ты горе горевать».

«Нельзя танцевать мне с тобой вдвоем,
Завтра свадьба в доме моем».

«Улов, недуги пойдут за тобой,
Станут они твоей судьбой».

Улов коня повернул назад,
Недуги за Уловом спешат.

Улов к матери едет своей,
Мать ожидает его у дверей.

«Мой милый сын, ты бледен, как мел.
Скажи, отчего ты побледнел?»

«Задумался я и чуть не погиб,
О дерево конь меня ушиб.

Готовь мне постель поскорее, мать,
Я лягу, чтобы больше не встать».

«Мой сын, не время для скорбных речей,
Мы завтра пируем на свадьбе твоей».

«Какой бы ни был день в году,
К невесте моей я не приду».

Как только рассвело вокруг,
Пришло за невестой семь подруг.

Невеста глаза па них подняла:
«Зачем звонят колокола?»

«Таков обычай на острове тут,
Так парни девушек зовут».

Невеста к Улову едет на двор,
Ведет со свекровью разговор.

«Добрый день, дорогая свекровь,
Где мой жених, моя любовь?»

«Любит охоту мой резвый сын,
Он за оленем уехал один».

«Разве дороже ему олень,
Чем невеста и свадебный день?

Он мой жених, и я не пойму,
Разве олень дороже ему?»

«Не скрою я Улова судьбу,
Увы, он мертв и лежит в гробу».

За красный полог невеста зашла
И мертвого Улова нашла.

Из-за полога вышла она,
Молчалива и смертно бледна.

Был мертвый один, а стало три
В доме Улова до зари.

Невеста недолго прожила,
— Ветер стих, выпал снег —
За нею от горя мать умерла.
Улов вернется, когда распустится лист.

Ивар Юнссон и датская королева

Ивар Юнссон и датская королева

Шведская баллада

Вы знаете Ивара Юнссона,
На ваших глазах он рос.
Датскую королеву
В Швецию он привез.
Вы знаете Ивара Юнссона.

На южном острове танцы,
Песчаный берег бел.
Ивар с королевой
Танцует, ловок и смел.

«Помнишь ли, королева,
Наши корабли?
Тебя мы сговорили
И в Швецию везли.

Тебя мы сговорили,
Ты помнишь эти дни,
Корону золотую,
Праздничные огни?»

Король спросил угрюмо,
Кутаясь в мех:
«Кто с моей королевой
Танцует проворней всех?»

Слуга ему ответил,
Стоявший ближе всего:
«Это Ивар Юнссон,
Ты знаешь, король, его».

«Пей, Ивар Юнссон,
Вино на столе,
Но завтра рано утром
Висеть тебе в петле».

Честь тебе, Ивар Юнссон,
От страха ты не дрожал.
Ивар надел доспехи
И на корабль взбежал.

«Все наверх, мои люди,
Каждый бери весло!
Король наш прибыл в Эльвсборг,
И мне не повезло.

Все наверх, мои люди,
Каждый бери весло!
Король наш прибыл на Эланд
И держит меч наголо».

Ивар сорвал свою шляпу.
«А королеве от нас
Скажите «спокойной ночи»
Много тысяч раз.

Я землю покидаю,
Где родился и рос.
Заплачет королева,
Но я не хотел ее слез.

Я Швецию покидаю,
Нельзя мне остаться тут.
Заплачет королева,
И слезы ручьем побегут».
Вы знаете Ивара Юнссона.

О том, что неизменно следует помнить о благодеяниях божиих

О том, что неизменно следует помнить о благодеяниях божиих

Из «Римских деяний»

В царствование Помпея жила одна на диво прекрасная и всех пленявшая дама. Вблизи нее жил красивый собой и благородный рыцарь. Этот рыцарь часто посещал даму и был ею любим. Однажды он увидел сидящего на ее руке сокола, которого страстно захотел иметь, и говорит: «О, добрая госпожа, если когда-нибудь я доставил тебе удовольствие и ты меня любишь, подари мне этого сокола!». Дама говорит: «Хорошо, но с уговором, что ты не настолько привяжешься к нему, чтобы реже бывать у меня». Рыцарь отвечает: «Оборони господь, чтобы что-нибудь стало между нами. Теперь я должен любить тебя даже больше прежнего».
Дама отдала ему сокола, рыцарь с ней попрощался и так занялся птицей, что перестал посещать даму и почти забыл о ней, все дни забавляясь своим соколом. Дама часто посылала за рыцарем слуг, но он не шел. Наконец она написала ему, чтобы тотчас явился, взяв с собою сокола, что рыцарь и сделал.
Когда он переступил порог, дама говорит: «Покажи мне сокола!». Взяв птицу, она на глазах у рыцаря свернула соколу голову. В немалой печали рыцарь говорит: «Госпожа, что же ты наделала?». Она в ответ: «Не печалься, а веселись и радуйся, ибо сокол был причиной того, что ты не стал ходить ко мне, как прежде. Потому я его убила, чтобы ты по-старому меня посещал». Рыцарь, видя, что дама сделала это по доброму побуждению, не стал сердиться на нее и, как раньше, часто начал ходить к ней.

Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане…, продолжение, ночь 139

Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане…, продолжение, ночь 139

Тысяча и одна ночь

Когда же настала сто тридцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда старший царедворец сделался султаном, его назвали царь Сасан, и он сел на престол своего царства и стал хорошо обращаться с людьми. И вот однажды он сидел, и дошли до него стихи Кан-Макана, и опечалился он о том, что миновало, и вошёл к своей жене Нузхат-аз-Заман и сказал ей: «Поистине, соединить траву и огонь — очень опасно, и мужчины не должны доверяться женщинам, пока глядят глаза и мигают веки. Сын твоего брата, Кан-Макан, достиг возраста мужей, и ему не следует позволять входить к носящим на ногах браслеты, и ещё необходимо запретить твоей дочери быть с мужчинами, так как подобных ей должно отделять». — «Ты прав, о разумный царь», — сказала Нузхат-аз-Заман.
И когда наступил следующий день, Кан-Макан пришёл, как обычно, к своей тётке Нузхат-аз-Заман и поздоровался с ней, а она ответила на его привет и молвила: «О дитя моё, я должна сказать тебе слова, которых не хотела бы говорить, но я тебе расскажу об этом наперекор самой себе». — «Говори», — молвил Кан-Макан, и она сказала: «Царедворец, твой отец и отец Кудыя-Факан, услышал, какие ты сказал о ней стихи, и приказал отделить её от тебя. И если тебе, о дитя моё, будет что-нибудь от нас нужно, я вышлю тебе это из-за двери. Не смотри на Кудыя-Факан и не возвращайся больше сюда от сего времени».
И Кан-Макан, услышав такие слова, поднялся и вышел, не вымолвив ни одного слова. Он пошёл к своей матери и передал ей, что говорила его тётка, и мать его сказала: «Это произошло оттого, что ты много говоришь! Ты знаешь, что слух о твоей любви к Кудыя-Факан ужо разнёсся, и молва об этом всюду распространилась. Как это ты ешь их пищу, а потом влюбляешься в их дочь!» — «А кто её возьмёт, кроме меня, раз она дочь моего дяди и я имею на неё больше всех прав?» — сказал Кан-Макан, но его мать воскликнула: «Прекрати эти речи и молчи, чтобы не дошёл слух до царя Сасана! Тогда ты и её лишишься и погибнешь, и испытаешь много печалей. Сегодня вечером нам ничего не прислали на ужин, и мы умрём с голоду. Если бы мы жили в другом городе, мы бы наверное погибли от мук голода или от позора нищенства».
И когда Кан-Макан услышал от матери эти слова, его печаль усилилась, и глаза его пролили слезы, и он стал стонать и жаловаться и произнёс:

«Уменьши упрёки ты свои неотступные,
Ведь любит душа моя лишь ту, кто пленил её,
Терпения от меня ни крошки не требуй ты.
Аллаха святилищем клянусь, я развёлся с ним!
Запретов хулителей суровых не слушал я
И вот исповедую любовь мою искренно.
И силой заставили меня с ней не видеться.
Клянусь милосердым я: не буду развратником!
И кости мои, клянусь, услышавши речь о ней,
Походят на стаю птиц, коль сзади их ястребы.
Скажи же хулящий нас за чувство: «Поистине,
О дяди родного дочь, влюблён я в лицо твоё!»

А окончив эти стихи, он сказал своей матери: «Для меня нет больше места здесь, подле тётки и этих людей! Нет, я уйду из дворца и поселюсь в конце города».
И его мать покинула с ним дворец и поселилась по соседству с какими-то нищими, а мать Кан-Макана ходила во дворец царя Сасана и брала там пищу, которой они и питались.
А потом Кудыя-Факан осталась как-то наедине с матерью Кан-Макана и спросила её: «О тётушка, как поживает твой сын?» И старуха отвечала ей: «О дочь моя, глаза его плачут и сердце его печально, и он попал в сети любви к тебе!» И она сказала ей стихи, которые произнёс Кан-Макан, и Кудыя-Факан заплакала и воскликнула: «Клянусь Аллахом, я рассталась с ним не из-за слов его и не из ненависти. Все это потому, что я боялась зла для него от врагов. И тоскую я о нем во много раз сильнее, чем он обо мне, и язык мой не может описать, какова моя тоска. Если бы не болтливость его языка и трепет его души, мой отец не прекратил бы своих милостей к нему и не подверг бы его лишениям. Но жизнь людей изменчива, и терпенье во всяком деле — самое прекрасное. Быть может, тот, кто судил нам расстаться, дарует нам встречу!» И она произнесла такое двустишие:

«О дяди сын, я страсть переживаю
Такую же, как та, что в твоём сердце.
Но от людей любовь свою я скрыла,
О, почему любовь свою не скрыл ты?»

Услышав это, мать Кан-Макана поблагодарила её и, призвав на неё благословение, ушла и сообщила обо всем своему сыну Кан-Макану, и он ещё сильнее стал желать девушку, и его душа ободрилась после того, как он перестал надеяться и остыло его дыхание. «Клянусь Аллахом, я не хочу никого, кроме неё, — сказал он и произнёс:

— Укоры оставь — словам бранящих не внемлю я.
И тайну открыл я ту, что раньше я скрыть хотел.
И ныне далеко та, чьей близости я желал,
И очи не спят мои, она же спокойно спит».

И затем проходили дни и ночи, а жизнь Кан-Макана была словно на горячих сковородах, пока не минуло в его жизни семнадцать дет, и красота его стала совершенна, и он исполнился изящества. И однажды ночью он не спал, и начал говорить сам с собою, и сказал: «Что я буду молчать о себе, пока не растаю, не видя моей возлюбленной! Нет у меня порока, кроме бедности! Клянусь Аллахом, я хочу уехать из этой страны и бродить по пустыням! И жить в этом городе пытка, и нет у меня здесь ни друга, ни любимого, который бы развлёк меня. Я хочу утешиться, уехав с родины на чужбину, пока не умру и не избавлюсь от этих унижений и испытаний». И потом он произнёс такие стихи:

«Пусть душа моя все сильней трепещет — оставь её!
Безразлично ей, что унижена перед врагом она.
Извини меня, ведь душа моя — точно рукопись,
И заглавием, нет сомнения, служат слезы ей.
Вот сестра моя, словно гурия, появилась к нам,
И Ридван ей дал разрешение, чтоб с небес сойти.
Кто осмелится ей в глаза взглянуть, не боясь мечей
Поражающих, — не спастись тому от вражды её.
Буду ездить я по земле Аллаха без устали,
Чтоб добыть себе пропитание, ею прогнанный.
И поеду я по земле просторной к спасению,
И душе найду я дары другие, отвергнутый.
И вернусь богатым, счастливый сердцем и радостный.
И сражаться буду я с храбрыми за любимую.
Уже скоро я пригоню добычу, назад идя,
И накинусь я на соперника с полной силою».

А потом Кан-Макан ушёл, идя босой, пешком, в рубахе с короткими рукавами, а на голове у него была войлочная ермолка, ношенная уже семь лет, и взял он с собой сухую лепёшку, которой было уже три дня. И он вышел в глубоком мраке и пришёл к воротам аль-Азадж в Багдаде и встал там, а когда открылись городские ворота, первый, кто вышел из них, был Кан-Макан. И пошёл он скитаться куда глаза глядят по пустыням и ночью и днём.
А когда пришла ночь, мать стала искать его и нигде не нашла, и мир сделался для неё тесен, несмотря на его простор, и ничто уже не радовало её. И она прождала его первый день, и второй день, и третий день, пока не прошло десять дней, но не услышала вести о нем, и стеснилась у неё грудь, и она стала кричать и вопить и воскликнула: «О дитя моё, о друг мой, ты вызвал во мне чувство печали. Я слишком много пережила и потому удалилась от суеты этого мира. Но после твоего ухода я не желаю пи пищи, ни сна. Теперь мне остались только слезы! О дитя моё, из каких стран я буду кликать тебя и какой город приютил тебя?» И затем она глубоко вздохнула и произнесла такие стихи:

«Мы знали: не будет вас, и будем мы мучиться,
И лук расставания направил на нас стрелу.
Седло затянув своё, меня они бросили,
Чтоб смертью терзалась я, покуда в песках они.
Во мраке ночном ко мне донёсся стон голубя,
Чья шея украшена, и молвила: «Тише!» — я.
Я жизнью твоей клянусь, будь грустно ему, как мне,
Не вздумал бы украшать он шею и красить ног.
Ведь бросил мой друг меня, и после я вынесла
Заботы и горести; не бросят меня они».

После этого она отказалась от питья и пищи, и усилились её плач и рыдания, и она плакала на людях и довела до слез рабов Аллаха и всю страну. И люди стали говорить: «Где твои глаза, о Дау-аль-Макан?» И сетовали на пристрастие судьбы, и говорили они: «Посмотреть бы, что же случилось с Кан-Маканом, почему он удалился с родины и изгнан отсюда, хотя его отец насыщал голодных и призывал к справедливости и праводушию».
И плач и стоны его матери усилилась, и весть об этом дошла до царя Сасана…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Залиха и её хозяйка

Залиха и её хозяйка

Арабская легенда

Когда герой этих мемуаров (отец автора) совершал паломничество в 1156 году (1743–1744), он познакомился в Мекке с шейхом Омаром аль-Халаби, который поручил ему купить для него белую рабыню с такими-то достоинствами. И вот когда отец автора вернулся из хаджа, то обратился к торговцам этим товаром в поисках такой рабыни, какую хотел шейх. Он занимался этим до тех пор, пока не нашел ее и не купил. Герой рассказа привел рабыню к жене, чтобы она пожила вместе с ней, пока он не отошлет ее с нарочным шейху. Когда же настало время ее отъезда, отец автора предупредил об этом жену с тем, чтобы она приготовила для рабыни провизию и необходимые принадлежности. Однако жена сказала ему: «Я очень полюбила эту девушку и не смогу с ней расстаться. У меня нет детей, она будет моей дочерью». Девушка по имени Залиха тоже расплакалась и сказала: «Я не покину свою хозяйку, никогда ее не оставлю». – «Что в таком случае делать?» – спросил муж жену. Та ответила: «Я заплачу за нее своими деньгами, а ты купи другую девушку». Он так и поступил. Затем супруга дала рабыне вольную, передала девушку мужу по брачному контракту. Она купила мебель и обставила ею отдельные апартаменты девушки. В 1165 году он женился на ней. Первая жена не могла оставаться без девушки даже на час, хотя та стала одной из жен супруга и родила ему детей. В 1182 году освобожденная рабыня заболела, и первая жена тоже заболела из-за этого. Болезнь обеих прогрессировала. Утром бывшая рабыня поднялась и взглянула на свою госпожу, когда та была, видимо, при смерти. Девушка заплакала и сказала: «О, Аллах, мой Господин, если Ты предписал моей хозяйке смерть, то пусть моя кончина настанет днем раньше». Затем она снова легла в постель, ее болезнь усилилась, и следующим вечером она умерла. Ее завернули в простыню и положили рядом с хозяйкой. Ближе к ночи хозяйка проснулась, ощупала покойницу рукой и стала звать: «Залиха! Залиха!» Ей сказали, что девушка спит. Но она ответила: «Сердце подсказывает мне, что она умерла: я видела это во сне». Тогда ей сказали: «Да продлится твоя жизнь!» Когда супруга убедилась в смерти девушки, она поднялась в постели, села и сказала: «Без нее мне не жить». Она плакала и рыдала до наступления дня, когда начались приготовления для быстрого захоронения рабыни. В присутствии супруги покойницу обмыли и понесли к могиле. Затем хозяйка снова подошла к постели и упала в предсмертной агонии. Она умерла к концу дня. На следующий день ее труп понесли хоронить, так же как ее предшественницу».

Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане…, продолжение, ночь 138

Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане…, продолжение, ночь 138

Тысяча и одна ночь

Когда же настала сто тридцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Нузхат-аз-Заман рассказала царедворцу про жену её брата, тот воскликнул: «Приюти же её с почётом и преврати её бедность в богатство!»
Вот что было с Нузхат-аз-Заман, её мужем и матерью Кан-Макана. Что же касается Кан-Макана и дочери его дяди, Кудыя-Факан, то они сделались старше и выросли и стали, как две плодоносные ветви или две блестящие луны, и достигли возраста пятнадцати лет. И Кудыя-Факан была одной из красивейших девушек, покрытых покрывалом: с прекрасным лицом, овальными щеками, худощавым станом, тяжёлыми бёдрами, высокая ростом, с устами слаще вина и слюною, как Сельсебиль. И она была такова, как сказал о ней кто-то в таком двустишии:

И мнится, слюна её — вино наилучшее,
А кисти лозы её с уст сладостных сорваны.
Согнётся — склоняются её виноградины.
Прославлен её творец. Нельзя описать её.

И Аллах великий объединил в ней все прелести: её стан Заставлял стыдиться ветви, и розы просили пощады у её щёк, а слюна издевалась над чистым вином; и красавица возбуждала радость в сердцах, как сказал о ней поэт:

Прекрасная свойствами, красой совершённая!
Смущают глаза её сурьму и сурьмящихся.

И кажется, взор её в душе её любящих, Как меч, что в руке Али, всех верных правителя Что же касаемся Кан-Макана, то он был на редкость красив и превосходен по своему совершенству, и не было ему подобного по красоте, и храбрость блистала в его глазах, свидетельствуя за него, а не против него, и склонялись к нему суровые сердца. Его глаза были черны, а когда показались его молодые усы и у него появился пушок, много было сказано о нем стихов, подобных вот этим:

Я невинен стал, как покрылся он молодым пушком,
И смутился мрак на щеках его, как прошёл по ним.
Газеленок он; когда смотрит глаз на красу его,
Обнажает взор на смотрящего свой кинжал тотчас.

А вот слова другого:

Начертали души возлюбленных на щеках его
Муравьёв следы, и кровь алая стала ярче липь.
Подивись им! Вот страдальцы то! На огне живут
И одеты ведь лишь в зелёный шёлк в этом пламени.

И случилось, что в один праздничный день Кудыя-Факан вышла справить праздник к каким-то своим родственникам из вельмож. И невольницы окружали её, и окутала её красота, а роза её щеки завидовала её родинке, и ромашки улыбались с её сверкающих уст. И Кан-Макан принялся ходить вокруг неё и устремлял на неё взоры (а она была подобна блестящей луне), и он укрепил свою душу и, заговорив языком стихов, произнёс:

«Когда ж исцелится дух разлукой убитого
И будут уста любви смеяться разлуке вслед
О, если б мог я знать, просплю ли хоть ночь одну
С любимою вместе я, что делит любовь мою»

И Кадыя-Факан, услыхав эти стихи, стала его укорять и упрекать и приняла гордый вид и, разгневавшись на Кан-Макана, сказала ему: «Ты упоминаешь обо мне в этих стихах, чтобы осрамить меня среди твоих родных! Клянусь Аллахом, если ты не воздержишься от таких речей, я, право, пожалуюсь на тебя старшему царедворцу, султану Хорасана и Багдада, справедливому и праводушному, чтобы он подверг тебя позору и унижению».
И Кан-Макан промолчал, рассердившись, и вернулся в Багдад разгневанный, а Кудыя-Факан пришла в свой дворец и пожаловалась матери на сына своего дяди, и та сказала ей: «О дочь моя, может быть он не хотел тебе зла, и разве он не сирота? И к тому же он не сказал ничего порочащего тебя. Берегись же говорить об этом кому-нибудь; может быть, слух дойдёт до султана, и он сократи г его жизнь и погасит воспоминание о нем и сделает его подобным вчерашнему дню, о котором память ушла».
А в Багдаде распространилась молва о любви Кан-Макана и Кудыя-Факан, и женщины стали говоришь об этом, и у Кан-Макана стеснилась грудь и ослабли терпение, и мало осталось у него мужества. Он не таил от людей, что с ним происходит, и хотел открыть, как страдает его сердце от разлуки, но боялся упрёков и гнева Кудыя-Факан. И он произнёс:

«Когда б боялся укоров я той,
Чьё чистое сердце теперь смущено,
Терпел бы я долго, как терпит больной
Всю боль прижиганья, к здоровью стремясь…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.