Бабушка и внучек

Бабушка и внучек

Эскимосская сказка

Бабушка и внучек вдвоем жили. Совсем у них еды не стало. Однажды бабушка сказала внуку:
— Давай-ка я землянку нашу почищу да серу из старого жира сделаю. А ты тем временем на море иди да извести его жителей в открытой воде, по всем полыньям, прорубям да лункам, что, мол, на праздник всех приглашаем. Когда вернешься, в землянку сверху через отдушину спустишься.
Вот пошел внучек на море. Всех жителей моря на праздник пригласил. Вернулся. Через отдушину в землянку вошел. Бабушка серу в горшке на крюк подвесила, сама взобралась на нары. Там уж внук сидел. Немного погодя начали гости прибывать. Кит, морж, лахтак, нерпа, горбуша, навага — всю землянку битком набили. Бабушка в бубен стала бить, а внук запел:

Ленекалуну-йай-ха-на,
Ленекалуну-йай-ха-на,
Ануаглуна айа-а-а а-а,
Зову всех я,
Убиваю всех я!

Взял внук сосуд с серой и нарисовал ею каждому зверю на лбу полосу. Затем повернулся к бабушке и запел:

Ленекалуну-йай-ха-на,
Ленекалуну-йай-ха-на,
Ануаглуна айа-а-а а-а,
Зову всех я,
Убиваю всех я!

Вспотели звери от тесноты. Внук тем временем на улицу выскочил. Стали и звери из землянки выходить. Взял юноша в руки крепкую моржовую кость и начал ею выходящих зверей по одному убивать: кита, белуху, моржа, лахтака, сивуча, пеструю нерпу, серую нерпу, а потом и рыб — горбушу и навагу. Ого, сколько еды! Так вдвоем много-много мяса добыли. Все.

Дейламанская трава

Дейламанская трава

Арабская сказка, «Чудеса мира»

В пределах Дейламана есть трава, ядовитая, как змея или скорпион. Если чужеземец срежет траву, то станет больным. Может случиться, что он погибнет. Дейламанцы же ее едят. Траву они называют «скорпионова трава».

Заяц и ёж

Заяц и ёж

Албанская сказка

Когда-то в давние времена заяц вел себя очень заносчиво и высокомерно и держался так, словно он храбрее всех на свете.
Больше других зверей он досаждал ежу. Где бы заяц ни встретил ежа, на лугу, в лесу или на краю деревни, у садов и огородов, он обязательно начинал насмешничать и дразнить его.
Бедный еж очень его боялся. Еще издали завидев обидчика, он спешил юркнуть в какую-нибудь нору или сворачивался в клубок и лежал так до тех пор, пока заяц не оставлял его в покое.
Однажды еж и заяц неожиданно столкнулись на тропинке в лесу нос к носу и опешили от изумления.
Перепуганный еж быстро пришел в себя и заговорил с зайцем льстиво и подобострастно, боясь его рассердить:
— Ах, какая у вас прекрасная шерстка, господин заяц! Какая пушистая, красивая и мягкая!
— Удивительно, как быстро ты разглядел, что шерстка у меня мягкая, — ответил заяц. — А интересно, знаешь ли ты, что характер у меня еще мягче?
— Да-а? Вот как, — удивился еж. — Нет, этого я не знал. Теперь буду знать. И уж, конечно, больше не буду тебя бояться.
С тех пор еж действительно совсем перестал бояться зайца и сам начал его преследовать. Как только завидит косого, так и старается подбежать, прижать его где-нибудь и хорошенько уколоть.
А заяц с тех пор перестал над ним насмешничать.
Так всегда бывает: важен характер, а не внешний вид.

Отшельник и собака

Отшельник и собака

Армянская сказка из «Лисьей книги»

Жил отшельник возле одной деревни, и полюбил он девушку из этого села, и долгое время пребывал с ней в греховной связи. И был у старосты села волкодав, который все село сторожил. Пришел в одну из ночей отшельник, дабы предаться любви со своей подругой, а на окраине села повстречалась ему собака сельского старосты и набросилась на него, искусала его и много ран нанесла и с лаем прогнала прочь. И отшельник, плача, окровавленный, вошел в келью и дверь закрыл, раскаялся в содеянном, и, набросившись на колени, стал молиться, и зарыдал, и стал бить себя в грудь, и сказал: «Господи, долгое время предавался я греху и не убоялся кары твоей и не устрашился ада, но этой ночью испугался я волкодава и не смог уж блудить.»

Черное пятно

Черное пятно

Советская детская страшилка

Одна семья переехала в новый дом. А там на полу было большое черное пятно. Мать велела дочери оттереть пятно. Дочь терла-терла, но пятно не оттиралось. А ночью девочка пропала. На следующий день пятно стал оттирать сын. Пятно начало шевелиться, но не оттерлось. Ночью мальчик пропал. Мать сообщила в милицию. Милиция приехала и обнаружила люк в подвал. В подвале стоял негр, а рядом с ним — связанные дети. Милиция спросила: «Ты зачем крадешь
детей?» Негр ответил: » А чего они мою голову трут!»

Дубровчанин Кабога и дож венецианский

Дубровчанин Кабога и дож венецианский

Далматская сказка

Написал однажды венецианский дож письмо дубровницкому князю Кабоге, и вот о чем говорил в том письме:
— Кабога, гордость Дубровника, честь тебе и хвала, если ты мудрая голова! Вот я сейчас испытаю твою мудрость и задам тебе вопросы. Не ответишь как надо — клянусь верой и правдой, снесу тебе голову с плеч. Хорошенько подумай, что отвечать будешь. Мудро отвечай, зря не погибай! Первое: измерь и скажи мне — сколько будет от неба до земли. Ошибешься хоть на волос, пропали все твои труды и подсчеты. Второе: измерь, да как следует, и скажи мне, где находится середина света. Меряй по совести твоя ведь голова в ответе! Третье: перелей все море да измерь, сколько в нем воды, а часть моря высуши, чтобы земли прибавилось и нам бы на ней пшеницы и риса посеять.
Вот, сокол мой, и пришло то диковинное и злосчастное письмо к мудрому дубровницкому князю Кабоге. Прочел он его несчетное число раз и над бедой своей задумался. Да что тут делать, нечего и голову ломать! Тут и Соломон не разгадает. Сидит, думает Кабога, закручинился — будто все добро у него погорело. Увидел это его слуга, крестьянский сын, и спрашивает:
— Что это ты, господин, невесел, сердце болит на тебя глядеть!
Кабога молчит, словно и не слышит. Но слуга не дает ему покоя, все допытывается и наконец пригрозил, что уйдет от него, — не может он видеть таким Кабогу, прямо, говорит, в жар меня бросает.
— Поведай мне, хозяин, о чем горюешь, авось что-нибудь придумаю, на плечах у меня не кочан капусты.
Мудрый Кабога чуть улыбнулся и шутливо ответил:
— Знаю, сынок, а потому расскажу тебе о моих напастях, только никогда и никому не смей хотя бы одним словом о них обмолвиться, если тебе жизнь дорога. Так вот, сынок, пишет мне дож венецианский, требует ответа на три вопроса, а коли не отвечу, не сносить мне головы. Первое, говорит, должен я ему измерить, сколько будет от неба до земли; второе — сказать ему, где середина света; третье — перелить и высушить море, чтобы он мог посеять пшеницу и рис. Вот и не знаю я, что делать, куда деваться! Растерялся я, вроде муравья на горящей головне. Ум за разум заходит, право!
Как услышал это слуга, рассмеялся и говорит:
— Эх, господин, и охота тебе над этим голову ломать! Почему ты мне раньше не сказал, — это все легко разгадать! Убей меня бог, коли не разгадаю. Что тебе стоит, хозяин, достать сто окк шелковой пряжи, достань и пошли их этому болтуну, дожу венецианскому, и напиши: вот, мол, измерил я тебе точно — сколько от неба до земли, как раз столько, сколько тут шелка; а не веришь — сам вымеряй! Если я ошибся хоть на волосок — вот тебе сабля, а вот моя голова! На второй вопрос ответь ему, что середина света в Дубровнике. Если его мудрецы скажут, что это не так, ты можешь им свободно ответить: «Проверьте». А на третий вопрос скажи, что ты и тут готов ему услужить, но только пусть пришлет из Венеции посудины, чтобы в них перелить море да измерить, сколько в нем воды, — у них, мол, торговля бойкая и такие посудины найдутся.
Кабога слугу послушался: послал в Венецию сто окк шелковой пряжи и написал все, как надо. Прочел дож венецианский, что Кабога ему отвечает, завертелся, будто сидел на иголках. Собрались к нему вельможи, как будто пчелы на мед слетелись, кружатся вокруг да около и все расспрашивают, а дож как закричит на них:
— Что вы тут вертитесь, пристаете, как осы! Разорались, а тут, как в церкви, шепотком надо говорить! Этот сукин сын Кабога из Дубровника перемудрил меня. Посылает мне сто окк шелковой пряжи и пишет, что столько и будет от неба до земли, а коли я не верю, то пусть сам измерю. А еще, говорит, узнал я, что середина света — в Дубровнике, а кто не верит, пусть сам измерит. А как стал отвечать на третий вопрос — высмеял нас. Торговля у вас, говорит, бойкая, так пришлите мне посудины, и тогда я перелью в них море и измерю его, а часть можно высушить. Вот ведь как, еще и насмехается! Ах, чтоб его змея ужалила! Наш, говорит, Дубровник стоит на камне в голодном краю, вот нам и жаль моря:

Синее море — вот наше поле,
Спустим челны — пусть то поле нам вспашут,
Ниву без края челны бороздят!

И если перелью я все море, да еще и высушу, то нечем будет рыбакам жить, и придется нам тоже сеять пшеницу и рис… Вот как ответил Кабога, а теперь делайте как знаете!
И договорились они послать Кабоге кресты и медали. А еще написал ему дож венецианский:
— Да здравствует Кабога, голова Дубровника! Теперь я вижу, что не зря ты умом прославился! Посылаю тебе подарки. Властвуй ты в Дубровнике, а я в Венеции.

Бедный батрак на мельнице и кошечка

Бедный батрак на мельнице и кошечка

Немецкая сказка («Детские и домашние сказки» братьев Гримм)

Жил на старой мельнице старик-мельник; не было у него ни жены, ни детей, и только три батрака находились у него в услужении.
После того, как они пробыли у него уже несколько лет, он им сказал однажды: «Я уже стар и не прочь бы на печку завалиться; а вы ступайте по белу свету, и тот из вас, который приведет мне лучшего коня, получит от меня мельницу во владение да пусть уж меня до самой смерти и прокармливает».
А третий-то батрак работал на засыпке, и все его считали глупым и мельницу ему не прочили; да и сам-то он не думал, что она ему достаться может.
Вот и вышли они все трое на поиски, и когда пришли к первой деревне, то двое старших сказали глупому Гансу: «Оставайся-ка ты здесь, все равно тебе ни в жизнь не добыть ни одной клячи!»
Ганс, однако же, от них не отставал, и когда наступила ночь, подошли они втроем к пещере, в которой и легли спать. Те двое, что поумнее, дождались, пока Ганс заснул, а затем встали и ушли, покинув Ганса одного, и думали, что очень хитро поступили (а им еще придется за это поплатиться!)…
Когда солнце взошло и Ганс проснулся, он увидел, что лежит в глубокой пещере; стал кругом оглядываться и воскликнул: «Господи, да где же это я?» Тут он поднялся, выкарабкался из пещеры, вышел в лес и подумал: «Один я здесь и покинут всеми! Как доберусь я теперь до своего коня?»
Между тем как он так шел и раздумывал, попалась ему навстречу маленькая пестрая кошечка и сказала ему ласково: «Ганс, куда ты собрался?» — «Ах, отстань! Ведь ты мне ни в чем не можешь оказать помощи!»  — «Я знаю, чего ты желаешь, — сказала кошечка, — ты хочешь сыскать красивого коня. Пойдем со мною и будь ты мне в течение семи лет верным слугою; так я тебе такого коня достану, какого ты в жизни в глаза не видывал!»
«Предиковинная кошка, — подумал Ганс, — но я все же хочу посмотреть, правду ли она говорит».
И вот она взяла его с собою в свей заколдованный замок, где вся прислуга у нее состояла из кошечек; и все проворно и весело бегали по лестницам вверх и вниз.
Вечером, когда кошечка с Гансом за стол садились, три кошки должны были утешать их музыкою: одна играла на контрабасе, другая на скрипке, третья в трубу трубила, преусердно раздувая щеки.
Чуть они кончали обедать, стол тотчас выносился, кошечка говорила: «Ну-ка, Ганс, потанцуй со мной». — «Нет, — отвечал он, — с кошкой я никогда не танцевал и танцевать не стану». — «Ну, так уложите его спать», — говорила кошечка остальным кошкам.
Тогда одна светила ему свечей в его опочивальне, другая разувала его, третья снимала с него чулки, четвертая задувала свечку, когда он был раздет.
Наутро они опять приходили и помогали ему выбраться из постели: одна надевала ему чулки, другая подвязывала подвязки, третья приносила обувь, четвертая умывала его и потом утирала ему лицо своим хвостиком. «Это она очень ловко и мягко умеет делать», — говорил Ганс.
Но и он, в свою очередь, должен был служить кошечке и каждый день рубить дрова; на это выдавался ему топор серебряный, клин, и пила  — тоже серебряные, и колотушка медная.
И вот он колол себе дрова для кошечки, жил у ней в доме, сладко ел и пил, но ни с кем ни разу не виделся, кроме пестрой кошечки и ее свиты.
Однажды она сказала ему: «Ступай и выкоси мне мой лужок, да высуши мне траву».
И дала ему косу серебряную, и брусок золотой, но приказала все ей возвратить.
Ганс пошел и исполнил то, что ему было приказано; выкосив луг, он принес косу, брусок и сено обратно и спросил, не может ли она теперь ему выплатить заслуженное им вознаграждение. «Нет,  — сказала кошечка,  — прежде ты мне должен еще одно дело сделать: вот тут и бревна на строение серебряные, и топор, и скрепы, и все необходимое тоже из серебра; построй мне из всего этого небольшой домик».
Ганс домик построил и сказал, что теперь он все выполнил, а лошади обещанной все еще нет.
А между тем условные семь лет протекли словно полгода. Спросила его кошечка, не хочет ли он выбрать из ее лошадей. «Хочу»,  — сказал Ганс. Тогда она ему открыла домик, и, чуть только дверь отворилась, видит он — стоят там в стойле двенадцать лошадей, статных да красивых таких, что на них сердце радовалось!
Потом она его накормила и напоила и сказала: «Ступай теперь домой; твоего коня я тебе не дам с собою, а вот через три дня сама приеду и коня приведу».
Вот и собрался Ганс в дорогу, и она сама ему показала, как пройти на мельницу, но не дала ему даже и нового платья, и должен он был остаться в старом, заштопанном полукафтане, а он за семь лет стал ему всюду и короток, и узок.
Когда он домой вернулся, то и другие два батрака тоже пришли на мельницу: оба привели коней с собою, да у одного-то конь был хром, а у другого — слеп.
«Ганс, а где же твоя-то лошадь?» — спросили его батраки. «Через три дня будет здесь».
Те расхохотались и сказали: «Ну, да уж коли ты-то лошадь добудешь, так уж настоящая будет!»
Пошел Ганс в дом, но мельник сказал ему, чтобы он с ними не садился за стол — такая-то у него одежонка рваная и лохмотная, что пришлось бы за него стыдиться, если бы кто чужой вошел. Вот и вынесли они ему немного еды за двери, и когда вечером все спать пошли, то двое других не хотели ему и постели дать, и он, наконец, должен был забраться в гусиный загон и улечься на жесткой соломе.
Наутро, когда он проснулся, три дня-то уж и миновали; и вдруг подъехала повозка, запряженная шестериком коней, и все они так и блестели — посмотреть любо!
А при повозке был и слуга, который вел в поводу седьмую лошадь для бедного Ганса.
Из повозки же вышла красавица-королевна и вошла на мельницу, и эта королевна была та самая кошечка, у которой бедный Ганс семь лет прослужил.
Она спросила у мельника, где его младший батрак. Мельник отвечал ей: «Того мы и пустить на мельницу не можем — он весь в лохмотьях; ну и валяется где-то в гусином загоне».
Королевна приказала сейчас его позвать. Привели его, и он вынужден был рукой придерживать свой полукафтан, чтобы прикрыть прорехи на нем.
Тут слуга королевны развязал чемодан с богатым платьем, вымыл батрака и приодел, и вышел он король-королем. Затем королевна захотела посмотреть на тех лошадей, которые приведены были другими батраками: одна оказалась хромой, другая — слепой.
Тут приказала она своему слуге привести седьмую лошадь; как увидел ее мельник, так и сказал, что такой лошади еще у него на дворе и не бывало.
«А эту лошадь я привела твоему младшему батраку», — сказала королевна. «Ну, так ему отдаю и мельницу», — сказал мельник.
Но королевна подарила мельнику коня да оставила за ним и мельницу, а сама взяла своего верного Ганса, посадила с собою в повозку да с ним и уехала.
Поехали они сперва к тому маленькому домику, который Ганс построил серебряным плотничьим инструментом, а домик тот обратился в большой замок, и все в том замке серебряное да золотое; там они и свадьбу сыграли, и стал он богат, так богат, что на весь его век богатства хватило.
Вот людям добрым и наука: пусть не говорят, будто кто не умен, так уж ни на что и не пригоден.

Мудрого кролика насморк спас

Мудрого кролика насморк спас

Бирманская сказка

Однажды король всех лесных зверей — лев призвал к своему двору медведя, обезьяну и кролика. А через некоторое время король решил съесть их всех. Он стал думать, в чем бы вх обвинить, чтобы можно было без помех задрать всех троих. И вот в один из дней лев призвал к себе медведя и спросил его:
— О медведь! Скажи мне, чем пахнет у меня из пасти?
Широко открыв пасть, лев заставил медведя приблизиться и склониться к нему. Медведь подошел, втянул ноздрями воздух и ответил по правде:
— Очень смрадное дыхание у вашего величества!
— Как! — вскричал лев. — Своего государя позорить?!
И он тут же задрал и съел медведя.
Потом лев подозвал обезьяну.
— Эй, обезьяна! — приказал он. — Подойди-ка поближе и скажи мне, чем из моей пасти пахнет?
Обезьяна, на глазах у которой только что распростился с жизнью медведь, решила: надо польстить льву, и все обойдется.
— О государь! — заговорила она. — Мне чудится, будто ветер принес нежный запах хризантемы, — так благоуханно дыхание вашего величества!
Но льву нужна была вовсе не лесть — он искал лишь повода, чтобы в чем-то обвинить и съесть обезьяну.
— Не льсти мне, негодная! — рявкнул он в ответ. — Всякий знает, что у меня, как у всех хищников, дыхание смрадное! А ты смеешь мне лгать! Верно, ищешь какой-то выгоды! — Лев схватил и загрыз обезьяну.
Пришел черед кролика. Лев призвал его и сказал:
— Ну-ка, кролик, известный своей мудростью, подойди и отвечай, да по правде, чем пахнет у меня из пасти?
Кролик, который все видел, что было перед тем, стал быстро перебирать: скажешь правду — виноват, солжешь — то же самое. Похоже, что ни так, ни этак не отвертеться. И тогда он придумал.
— О государь! — сказал мудрый кролик. — Не гневайтесь на меня, но я не могу ответить на ваш вопрос: вчера бегал по росе и простудился. Теперь из-за насморка нос у меня совсем заложен, и я ничего не чувствую.
Лев на это ничего не мог сказать.
Так благодаря своей мудрости кролик спас себе жизнь, а люди с тех пор стали говорить: «Мудрого кролика насморк спас».

Заступница

Заступница

Португальская сказка

Жил на свете один человек. Жена его была большая охотница до выпивки, из тех, что нипочем не дадут прокиснуть вину в погребе. Однажды поехал муж покупать себе волов, а жене наказал в погреб не ходить и вина не пить. Едва он за порог, а жена — к куме: зазвала ее в погреб — лучшего бочонка как не бывало.
Воротился муж домой, хватился бочонка. Хотел он было поколотить жену, а та за собой вины не признает — кошка вино выпила, и все тут. Муж не верит, а жена на своем стоит. Тут она и говорит: «Знаешь что, муженек, давай-ка сходим к нашей богородице — пусть она ответит, кто вино выпил, я или кошка. Скажет, что я, — делать нечего, отнесу тебя на себе домой, моя возьмет — я на тебе верхом поеду».
Вот отправились они вдвоем к богоматери милосердной. А когда дошли до места, где крикни — эхо отзовется, жена сказала: «Чего ради нам идти дальше — наша заступница нас и здесь услышит». Тут муж как заорет что есть мочи: «Скажи мне, царица небесная, кто выпил вино, жена или кошка?» Эхо, понятное дело, и ответило: «Кошка!» Трижды прокричал мужичонка свой вопрос, и трижды эхо ему ответило «кошка». Мужу деваться некуда — взвалил жену на спину и потащил домой. А кошку он убил — не таскай вино, пей водицу из лужицы.

Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане…, продолжение, ночь 138

Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане…, продолжение, ночь 138

Тысяча и одна ночь

Когда же настала сто тридцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Нузхат-аз-Заман рассказала царедворцу про жену её брата, тот воскликнул: «Приюти же её с почётом и преврати её бедность в богатство!»
Вот что было с Нузхат-аз-Заман, её мужем и матерью Кан-Макана. Что же касается Кан-Макана и дочери его дяди, Кудыя-Факан, то они сделались старше и выросли и стали, как две плодоносные ветви или две блестящие луны, и достигли возраста пятнадцати лет. И Кудыя-Факан была одной из красивейших девушек, покрытых покрывалом: с прекрасным лицом, овальными щеками, худощавым станом, тяжёлыми бёдрами, высокая ростом, с устами слаще вина и слюною, как Сельсебиль. И она была такова, как сказал о ней кто-то в таком двустишии:

И мнится, слюна её — вино наилучшее,
А кисти лозы её с уст сладостных сорваны.
Согнётся — склоняются её виноградины.
Прославлен её творец. Нельзя описать её.

И Аллах великий объединил в ней все прелести: её стан Заставлял стыдиться ветви, и розы просили пощады у её щёк, а слюна издевалась над чистым вином; и красавица возбуждала радость в сердцах, как сказал о ней поэт:

Прекрасная свойствами, красой совершённая!
Смущают глаза её сурьму и сурьмящихся.

И кажется, взор её в душе её любящих, Как меч, что в руке Али, всех верных правителя Что же касаемся Кан-Макана, то он был на редкость красив и превосходен по своему совершенству, и не было ему подобного по красоте, и храбрость блистала в его глазах, свидетельствуя за него, а не против него, и склонялись к нему суровые сердца. Его глаза были черны, а когда показались его молодые усы и у него появился пушок, много было сказано о нем стихов, подобных вот этим:

Я невинен стал, как покрылся он молодым пушком,
И смутился мрак на щеках его, как прошёл по ним.
Газеленок он; когда смотрит глаз на красу его,
Обнажает взор на смотрящего свой кинжал тотчас.

А вот слова другого:

Начертали души возлюбленных на щеках его
Муравьёв следы, и кровь алая стала ярче липь.
Подивись им! Вот страдальцы то! На огне живут
И одеты ведь лишь в зелёный шёлк в этом пламени.

И случилось, что в один праздничный день Кудыя-Факан вышла справить праздник к каким-то своим родственникам из вельмож. И невольницы окружали её, и окутала её красота, а роза её щеки завидовала её родинке, и ромашки улыбались с её сверкающих уст. И Кан-Макан принялся ходить вокруг неё и устремлял на неё взоры (а она была подобна блестящей луне), и он укрепил свою душу и, заговорив языком стихов, произнёс:

«Когда ж исцелится дух разлукой убитого
И будут уста любви смеяться разлуке вслед
О, если б мог я знать, просплю ли хоть ночь одну
С любимою вместе я, что делит любовь мою»

И Кадыя-Факан, услыхав эти стихи, стала его укорять и упрекать и приняла гордый вид и, разгневавшись на Кан-Макана, сказала ему: «Ты упоминаешь обо мне в этих стихах, чтобы осрамить меня среди твоих родных! Клянусь Аллахом, если ты не воздержишься от таких речей, я, право, пожалуюсь на тебя старшему царедворцу, султану Хорасана и Багдада, справедливому и праводушному, чтобы он подверг тебя позору и унижению».
И Кан-Макан промолчал, рассердившись, и вернулся в Багдад разгневанный, а Кудыя-Факан пришла в свой дворец и пожаловалась матери на сына своего дяди, и та сказала ей: «О дочь моя, может быть он не хотел тебе зла, и разве он не сирота? И к тому же он не сказал ничего порочащего тебя. Берегись же говорить об этом кому-нибудь; может быть, слух дойдёт до султана, и он сократи г его жизнь и погасит воспоминание о нем и сделает его подобным вчерашнему дню, о котором память ушла».
А в Багдаде распространилась молва о любви Кан-Макана и Кудыя-Факан, и женщины стали говоришь об этом, и у Кан-Макана стеснилась грудь и ослабли терпение, и мало осталось у него мужества. Он не таил от людей, что с ним происходит, и хотел открыть, как страдает его сердце от разлуки, но боялся упрёков и гнева Кудыя-Факан. И он произнёс:

«Когда б боялся укоров я той,
Чьё чистое сердце теперь смущено,
Терпел бы я долго, как терпит больной
Всю боль прижиганья, к здоровью стремясь…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.