Голова-убийца

Голова-убийца

Легенда маори

В Ваиматуку на вершине холма была деревня, где Пуа-рата и Тау-тохито хранили деревянную голову-убийцу. В северной части Северного острова все знали об этой страшной голове, потому что она сеяла смерть. Холм, на вершине которого находилась деревня, назывался Маунгатаку. И каждого, кто осмеливался приблизиться к Маунгатаку, ждала гибель. Отряды воинов не раз пытались напасть на па и избавить окрестности Маунгатаку от страшного бедствия, но все попытки кончались неудачей. Сраженные злыми чарами, воины падали замертво, прежде чем успевали взяться за оружие. Они умирали, обратив лица к Маунгатаку, и вся местность вокруг холма побелела от их костей.
В Нга-пухи не было тохунги (колдуна) могущественнее Хакавау. Ему в душу запала мысль, что он и никто другой должен отомстить за смерть храбрецов, умерших такой страшной смертью, он и никто другой должен уничтожить деревянную голову, принадлежавшую Пуа-рате и Тау-тохито. Хакавау призвал своего атуа и погрузился в глубокий сон. Ему приснилось, что его атуа-хранитель растет и растет: голова атуа уже касается облаков, а ноги по-прежнему стоят на земле. Этот сон предвещал, что Хакавау выйдет целым и невредимым из битвы с деревянной головой.
Тогда Хакавау вместе со своим другом направился на юг. Многие уговаривали Хакавау отказаться от его затеи, но он никого не хотел слушать. Когда они пришли в Ваитару, дурные предчувствия так измучили его спутника, что он сказал другу:
— Мне страшно, мы погибнем, если пойдем дальше.
Но Хакавау не обратил внимания на его слова. Они пришли в Те Вету, и его друг снова сказал:
— Мне страшно, мы здесь погибнем.
Хакавау снова ничего не ответил. Но когда они дошли до Ваиматуку, запах разлагавшихся трупов едва не заставил их повернуть назад.
— Это страшное место! — воскликнули они одновременно. — Мы здесь погибнем, наверняка погибнем!
Хакавау произнес самое могущественное заклинание, и они осторожно пошли вперед, с ужасом оглядывая мертвые тела, гирляндами висевшие на кустах, и кости, что белели на земле. Хотя атуа защищал Хакавау, и он, и его друг чувствовали, как злые силы с холма Маунгатаку подбираются к ним все ближе и ближе. Каждую минуту друзья ждали, что на них обрушится неудержимый гнев злобных богов. Наконец они увидели па и сели, чтобы получше разглядеть поле будущей битвы. Хакавау произнес древнейшую каракию и призвал на помощь множество атуа из дальних стран. Одних он послал вперед и велел им напасть на невидимых воинов деревянной головы, другие остались охранять Хакавау и его друга.
Это был памятный день: тысячи и тысячи атуа явились на холм Маунгатаку по повелению тохунги из Нга-пухи. Злобные атуа Пуа-раты увидели их, выбежали за ограду па и бросились в бой. Нападавшие атуа отступили, злые демоны деревянной головы, заранее торжествуя, погнались за ними, но тохунга послал новый многотысячный отряд своих добрых атуа в незащищенную па. Атуа проникли в па, и, когда злобные демоны начали возвращаться, они хватали их одного за другим и убивали.
Странная эта были битва. Воины Пуа-раты ничего не знали о жестоком сражении, разыгравшемся на подступах к па, и продолжали стоять на сторожевых башнях. Как же они изумились, когда увидели двух путников, которые шли по тропинке прямо на них! Никогда еще не встречали они людей, у которых хватало духа приблизиться к па. Долгие годы чужестранцы не появлялись на холме, и воины Пуа-раты видели их только издали. Стражи покинули башни и прибежали к Пуа-рате, вокруг которого уже толпилось столько демонов, что в доме было тесно, как в лодке. Они в тревоге рассказали о двух незнакомцах, и Пуа-рата удивился не меньше, чем его дозорные. Он побежал к деревянной голове.
— Чужие идут! Чужие идут! Двое чужих, разве ты не видишь? — закричал он. — Защищай нас!
При этих словах из деревянной глотки всегда вырывался пронзительный крик, такой страшный, что от него леденела кровь и люди замертво падали на землю. Но сейчас деревянная голова издала лишь слабый стон, и Пуа-рата понял, что его демоны лишились силы и умерли во второй раз.
Хакавау и его друг стояли уже у ворот па.
— Проходи через ворота, — сказал тохунга своему другу. — С тобой ничего не случится. А я покажу им свою силу: перелезу через их священные укрепления.
Как только тохунга начал карабкаться по частоколу, разъяренные воины Пуа-раты закричали, чтобы он прошел через ворота и не нарушал табу их деревни, но Хакавау будто не слышал и продолжал лезть вверх.
Хакавау и его друг сидели в фаре Пуа-раты, и никто не смел прикоснуться к ним. Женщины раскрыли печи и разложили еду перед Хакавау и его другом, но Хакавау был многоопытным тохунгой: он знал, что пища врагов может обладать колдовской силой, и не хотел подвергать себя ненужной опасности. И он, и его друг хранили презрительное молчание. Хакавау доказал Пуа-рате силу своей маны и могущество своих атуа, и зло отступило.
Но белые кости и разлагающиеся трупы путников все еще лежали в лесу, среди папоротников, как напоминание о деревянной голове, которая наделяла злой силой тохунгу Пуа-рату и тохунгу Тау-тохито.
Наконец друзья встали. Они прошли между рядами онемевших воинов и подошли к воротам. Как только они их открыли, послышался вздох и протяжный жалобный крик. Деревянная голова лишилась своей чудодейственной силы, а Пуа-рата, Тау-тохито и все их соплеменники умерли в ту самую минуту, когда Хакавау и его друг покинули па. Так отважный тохунга из Нга-пухи навеки изгнал зло с холма Маунгатаку.

Артемида

Артемида

Пересказ по «Мифы древней Греции» Грейвса

Артемида, сестра Аполлона, носила лук и стрелы и, как ее брат, могла насылать чуму и быструю смерть на людей, а также лечить их. Она — защитница младенцев и всех животных, сосущих молоко. Это не мешало ей любить охоту, особенно на оленей.
Однажды, когда еще трехлетней девочкой Артемида сидела на коленях у Зевса и растроганный родитель спросил, какие бы подарки она желала получить, Артемида ответила не задумываясь: «Обещай дать мне вечную девственность, столько же имен, сколько у моего брата Аполлона, лук и стрелы, как у него, обязанность приносить свет, шафрановую до колен охотничью тунику с красной каймой, шестьдесят юных нимф-океанид, всех одного возраста, в качестве моей почетной свиты, двадцать речных нимф из Амниса на Крите, чтобы ухаживали за моими сандалиями (эндромидами) и кормили моих охотничьих собак, когда я не занята охотой, а также все горы в мире; а еще выбери мне город, какой пожелаешь, — мне и одного будет достаточно, поскольку большую часть времени я собираюсь проводить в горах. К сожалению, роженицы будут часто обращаться ко мне с мольбами, поскольку мать моя Лето выносила и произвела меня на свет без боли, и богини судьбы сделали меня покровительницей родов». Читать далее

Страсти Монгаку

Страсти Монгаку

Японская легенда из «Повести о доме Тайра»

Монгаку, в прошлом носивший имя Моритоо, самурай из местности Ватанабэ, что в краю Сэтцу, был сыном Мотитоо Эндо, воина Левой дворцовой стражи, и служил при дворе принцессы Сёсаймонъин. Девятнадцати лет Монгаку постригся в монахи. Но прежде чем отправиться в странствия в поисках просветления, задумал он испытать, способен ли он переносить телесные муки. В один из самых знойных дней шестой луны отправился он в бамбуковую чащу, у подножья ближней горы. Солнце жгло беспощадно, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, недвижный воздух словно застыл. Чтобы испытать себя, Монгаку улегся на землю и лежал неподвижно. Пчелы, оводы, москиты и множество других ядовитых насекомых роились вокруг него, кусая и жаля. Но Монгаку даже не шевельнулся. Так лежал он семь дней кряду, на восьмой же день встал и спросил: «Достанет ли такого терпения, чтобы стать подвижником и аскетом?»
— Ни один подвижник не смог бы сравниться с вами! — гласил ответ.
— Тогда и толковать не о чем! — воскликнул Монгаку. Уверившись в своих силах, пустился он в странствия по святым местам. Сперва он направил стопы в Кумано, решив испытать себя у прославленного водопада Нати. Для первого испытания в подвижнической жизни спустился он к подножью водопада, чтобы искупаться в водоеме. Была самая середина двенадцатой луны. Глубокий снег покрыл землю, сосульки льда унизали деревья. Умолкли ручьи в долинах, ледяные вихри дули с горных вершин. Светлые нити водопада замерзли, превратившись в гроздья белых сосулек, все кругом оделось белым покровом, но Монгаку ни мгновенья не колебался — спустился к водоему, вошел в воду и, погрузившись по шею, начал молиться, взывая к светлому богу Фудо на святом языке санскрите. Так оставался он четыре дня кряду; но на пятый день силы его иссякли, сознание помутилось. Струи водопада с оглушительным ревом низвергались с высоты нескольких тысяч дзё; поток вытолкнул Монгаку и снес далеко вниз по течению. Тело его швыряло из стороны в сторону, он натыкался на острые, как лезвие меча, изломы утесов, но вдруг рядом с ним очутился неземной юноша. Схватив Монгаку за руки, он вытащил его из воды. Очевидцы, в благоговейном страхе, разожгли костер, дабы отогреть страстотерпца. И видно, еще не пробил смертный час Монгаку, потому что он ожил. Едва к нему вернулось сознание, как он открыл глаза и, свирепо глядя на окружающих, крикнул: «Я поклялся простоять двадцать один день под струями водопада и триста тысяч раз воззвать к светлому богу Фудо! Сейчас только пятый день. Кто смел притащить меня сюда?»
При звуке его гневных речей у людей от страха волосы встали дыбом; пораженные, они не нашлись с ответом. Монгаку снова погрузился в воду и продолжал свое бдение. На следующий день явилось восемь юношей-небожителей: они пытались вытащить Монгаку из воды, но он яростно противился им и отказался тронуться с места. Все же на третий день дыхание его снова прервалось. На сей раз с вершины водопада спустились двое неземных юношей; освятив воду вокруг Монгаку, они теплыми, благоуханными руками растерли его тело с головы и до пят. Дыхание возвратилось к Монгаку, и он спросил, как будто сквозь сон:
— Вы меня пожалели… Кто вы такие?
— Нас зовут Конгара и Сэйтака, мы посланцы светлого бога Фудо и явились сюда по его повелению, — ответили юноши. — Он велел нам: «Монгаку дал нерушимый обет, подверг себя жестокому испытанию. Ступайте к нему на помощь!»
— Скажите, где найти светлого бога Фудо? — громким голосом вопросил Монгаку.
— Он обитает в небе Тусита! — ответили юноши, взмыли к небу и скрылись в облаках. Монгаку устремил взгляд в небеса и, молитвенно сложив ладони, воскликнул:
— Теперь о моем послушании известно самому богу Фудо!
Сердце его преисполнилось надежды, на душе стало легко, он снова вошел в воду и продолжал испытание. Но теперь, когда сам бог обратил к нему свои взоры, ледяной ветер больше не холодил его тело, и падавшая сверху вода казалась приятной и теплой. Так исполнил Монгаку свой обет, проведя двадцать один день в молитве. Но и после этого он продолжал вести жизнь подвижника. Он обошел всю страну, три раза поднимался на пик Оминэ и дважды — на Кацураги, побывал на вершинах Коя, Кокава, Кимбусэн, Сирояма и Татэяма, поднимался на гору Фудзи, посетил храмы в Хаконэ и Идзу, взбирался на пик Тогакуси в краю Синано и на гору Хагуро в краю Дэва. Когда же он посетил все эти святые места, тоска по родным краям завладела его душой и он возвратился в столицу. Теперь это был святой монах, неустрашимый и твердый, как хорошо закаленный меч. Говорили, что молитва его способна заставить птицу, летящую в поднебесье, внезапно упасть на землю.

Рассказ первого календера

Рассказ первого календера

Тысяча и одна ночь

Тогда выступил вперёд первый календер и сказал ей: «О госпожа моя, знай, что причина того, что у меня обрит подбородок и выбит глаз, вот какая: мой отец был царём, и у него был брат, и брат этот царствовал в другом городе. И совпало так, что моя мать родила меня в тот же день, как родился сын моего дяди, и прошли лета, годы и дни, и оба мы выросли. И я посещал моего дядю и жил у него многие месяцы, и сын моего дяди оказывал мне крайнее уважение и резал для меня скот и процеживал вино. И однажды мы сели пить, и когда напиток взял власть над нами, сын моего дяди сказал мне:
«О сын моего дяди, у меня к тебе большая просьба, и я хочу, чтобы ты мне не прекословил в том, что я намерен сделать». — «С любовью и охотой», — ответил я ему. Читать далее

Возвращение из страны фей

Возвращение из страны фей

Шотландская легенда

Недалеко от шотландского города Абердина жил некто Джеймс Кэмпбелл. У него была единственная дочь Мэри, которая вышла замуж за Джона Нельсона, молодого парня, жившего по соседству. Вскоре после свадьбы молодожены переехали в Абердин, где Джон Нельсон успешно занимался своим делом – он был золотых дел мастером. Молодые жили в любви и согласии, и через некоторое время жене пришло время рожать. В дом пришли женщины, чтобы помочь роженице. Ровно в полночь неожиданно раздался ужасный шум, и все свечи в доме погасли. Перепуганные женщины бестолково заметались по дому. Всеобщая суматоха продолжалась, пока одна из женщин не пришла в себя. Читать далее

Тролль на празднике

Тролль на празднике

Шведская народная сказка

В Телемарке, в общине Рауланд, между хуторами Уребё и Ойгард, что на берегу озера Тотак, есть одна долина, усеянная огромными валунами. Кажется, что кто-то снес верхушку горы и забросал всю долину камнями. И рассказывают об этом такую легенду.
В давние времена жило в тех краях множество народу. Как-то раз справляли на одном из хуторов свадьбу, и пришли на нее все окрестные жители. Пили они, ели и веселились на славу. Увидел это со своей горы тролль. А звали того тролля Тор Троллебане. И захотелось ему пива. Спустился Тор Троллебане в долину, пришел к пирующим и подсел к столу. Росту же тролль был громадного и брюхо имел бездонное. Ест да пьет, а все ему мало. Испугались тут хозяева, что совсем объест их великан, и давай гнать его из-за стола. Рассердился Тор, нахмурился. Заметил это его сосед за столом и понял, что недалеко тут до беды.
А был он человек добросердечный и говорит Тору:
— Пойдем ко мне на хутор, налью я тебе пива да дам, чего поесть.
Пришли они на хутор, и выкатил хозяин троллю целую бочку пива. Выпил ее Тор, закусил хозяйской телочкой, и поубавился чуть его гнев, хотя и не совсем прошел. Вот и говорит Тор крестьянину:
— Обидели меня те люди, и не будет им от меня прощения. Но ты не так жаден, как они, и за это я тебя пощажу.
Взял он крестьянина и его семью, посадил в карман и отнес к себе в горы.
— А теперь, — говорит, — смотри, что будет.
Поднял Тор свой молот и ударил им по вершине горы — и посыпались камни на долину, и не было никому от них спасения.
Отомстил Тор обидчикам и говорит крестьянину:
— Ввел я тебя в расход: выпил все твое пиво и съел твою единственную телку. Но не жалей о том — получишь ты за это от меня всю долину Уребё во владение. Расчищу я ее от камней, и будешь ты там жить.
Сдержал великан свое слово. Расчистил он хутор Уребё и дорогу к нему, и поселился на том хуторе добрый крестьянин со своей семьей.

Суд в стране, где не знают денег

Суд в стране, где не знают денег

Грузинская народная новелла

Один бедный парень решил отправиться на заработки. Похожу, думает, по земле, подработаю, сколько ни есть, а там и женюсь. Собрался он и пустился в путь. Много ли, мало ли исходил он дорог, какие только страны ни обошел, а работы нигде не сыскал. Поистратил все, какие были, копейки, устал и остановился отдохнуть возле моста перед одним городом.
Проходит мимо него какой-то человек и спрашивает:
– Ты чего тут стоишь, нос повесил?
– Я устал с дальней дороги, голоден, а у меня нет денег.
– А что такое деньги? У нас про такое никто не слыхивал. Пошли-ка со мной. Читать далее

О том, как мэтр Франсуа Вийон пошутил над ризничим

О том, как мэтр Франсуа Вийон пошутил над ризничим

Из четвертой книги героических деяний и речений доблестного Пантагрюэля, сочинения мэтра Франсуа Рабле, доктора медицины.

Мэтр Франсуа Вийон на склоне лет удалился в пуатевинскую обитель Сен-Максен, под крылышко к ее настоятелю, человеку добропорядочному. Чтобы развлечь окрестный люд, Вийон задумал разыграть на пуатевинском наречии мистерию Страстей Господних. Набрав актеров, распределив роли и подыскав помещение, он уведомил мэра и городских старшин, что мистерия будет готова к концу Ниорской ярмарки; осталось-де только подобрать для действующих лиц подходящие костюмы. Мэр и старшины отдали надлежащие распоряжения. Сам Вийон, собираясь нарядить одного старого крестьянина Богом-Отцом, попросил брата Этьена Пошеям, ризничего францисканского монастыря, выдать ему ризу и епитрахиль.

Пошеям отказал на том основании, что местный монастырский устав строжайше воспрещает что-либо выдавать или же предоставлять лицедеям. Вийон возразил, что устав имеет в виду лишь фарсы, пантомимы и всякого рода непристойные увеселения и что именно так толкуют его в Брюсселе и в других городах. Пошеям, однако ж, сказал напрямик: пусть Вийон соблаговолит-де обратиться еще куда-нибудь, а на его ризницу не рассчитывает, ибо здесь он все равно, мол, ничего не добьется. Вийон, возмущенный до глубины души, сообщил об этом разговоре актерам, присовокупив, что Бог воздаст Пошеям и в самом непродолжительном времени накажет его.

В субботу Вийон получил сведения, что Пошеям отправился на монастырской кобыле в Сен-Лигер собирать подаяние и что возвратится он часам к двум пополудни. Тогда Вийон устроил своей бесовщине смотр на городских улицах и на рынке. Черти вырядились в волчьи, телячьи и ягнячьи шкуры, напялили бараньи головы, нацепили на себя кто – бычьи рога, кто – здоровенные рогатки от ухвата и подпоясались толстыми ремнями, на которых висели огромные, снятые с коровьих ошейников бубенцы и снятые с мулов колокольчики, – звон стоял от них нестерпимый. У иных в руках были черные палки, набитые порохом, иные несли длинные горящие головешки и на каждом перекрестке целыми пригоршнями сыпали на них толченую смолу, отчего в тот же миг поднимался столб пламени и валил страшный дым. Проведя чертей по всему городу, на потеху толпе и к великому ужасу малых ребят, Виллон под конец пригласил их закусить в харчевню, стоявшую за городскою стеной, при дороге в Сен-Лигер. Подойдя к харчевне, Вийон издали увидел Пошеям, возвращавшегося со сбора подаяния, и, обратясь к чертям, заговорил макароническими стихами:

Се землякус ностер, родом из дьячкорум,
Любит он таскаре плесневентас коркас.

– Ах он, такой-сякой! – воскликнули черти. – Не захотел дать на время Богу-Отцу какую-то несчастную ризу! Ну, мы его сейчас пугнем!

– Отлично придумано, – заметил Вийон. – А пока что давайте спрячемся, шутихи же и головешки держите наготове.

Только Пошеям подъехал, как все эти страшилища выскочили на дорогу и принялись со всех сторон осыпать его и кобылу искрами, звенеть бубенцами и завывать, будто настоящие черти:

– Го-го-го-го! Улюлю, улюлю, улюлю! У-у-у! Го-го-го! Что, брат Этьен, хорошо мы играем чертей?

Кобыла в ужасе припустилась рысью, затрещала, заскакала, понеслась галопом, начала брыкаться, на дыбы взвиваться, из стороны в сторону метаться, взрываться и, наконец, как ни цеплялся Пошеям за луку седла, сбросила его наземь. Стремена у него были веревочные; правую его сандалию так прочно опутали эти веревки, что он никак не мог ее высвободить. Кобыла поволокла его задом по земле, продолжая взбрыкивать всеми четырьмя ногами и со страху перемахивая через изгороди, кусты и канавы. Дело кончилось тем, что она размозжила ему голову, и у осанного креста из головы вывалился мозг; потом оторвала ему руки, и они разлетелись одна туда, другая сюда, потом оторвала ноги, потом выпустила ему кишки, и когда она примчалась в монастырь, то на ней висела лишь его правая нога в запутавшейся сандалии.

Вийон, убедившись, что его пророчество сбылось, сказал чертям:

– Славно вы сыграете, господа черти, славно сыграете, уверяю вас! О, как славно вы сыграете! Бьюсь об заклад, что вы заткнете за пояс сомюрских, дуэйских, монморийонских, ланжейских, сент-эспенских, анжерских и даже – вот как Бог свят! – пуатьерских чертей с их залом заседаний. О, как славно вы сыграете!

Прошлое, настоящее или будущее?

Прошлое, настоящее или будущее?

Еврейская притча

Однажды три мудреца поспорили о том, что важнее для человека – прошлое, настоящее или будущее. Один из них сказал:
– Именно прошлое делает человека, тем, кто он есть. Всем своим умениям, я научился в прошлом.
– Не согласен! – воскликнул другой. – Человека формирует будущее: какими бы знаниями и умениями я ни обладал сегодня, я буду приобретать новые – те, которых потребует от меня будущее. Мои поступки продиктованы стремлением стать тем, кем я хочу быть.
– Вы упустили из виду, – вмешался третий, – что прошлое и будущее существуют лишь в наших помыслах. Прошлого уже нет. Будущего еще нет. Но любой поступок совершается вами в настоящем и только в настоящем. И только сегодняшний день определяет, каким будет завтрашний день и не станет ли он последним. Не пренебрегайте днем сегодняшним, от которого столько зависит!

Семеро далекарлийцев

Семеро далекарлийцев

Шведская народная сказка

Решили однажды семеро далекарлийцев отправиться по белу свету бродить. Всю жизнь они из Далекарлии носу не казали, а тут пришла им охота людей поглядеть, себя показать, счастья поискать.
— Куда же вы пойдете? — отговаривают их земляки.- Чужих обычаев вы не знаете, совсем пропадете.
— Ничего! — отвечают те.- Парни мы смекалистые, знаем, что к чему! Не пропадем!
И отправились в путь. Шли по лесу весь день, а лесу конца не видно.
Вот и решили они приюта себе поискать. Только где же в глухом бору человеческое жилье найдешь? И пришлось им заночевать под открытым небом. А ночь холодная выдалась и темная, хоть глаз выколи. Решили они костер развести, чтобы теплее и светлее было. Только ни трута, ни огнива они с собою не захватили, и стали думать, как бы им огня раздобыть.
Тогда один из них и говорит:
— Слыхал я, что ежели человека здорово по уху треснуть,- у него искры из глаз посыплются. Пускай один из вас мне затрещину влепит, а я буду около глаза сухую лучинку держать. Авось она от искры-то и загорится. Стал тут его дружок затрещинами потчевать, колотит и спрашивает:
— Ну, сыплются у тебя из глаз искры?
Еще как! — кричит он. — Только огня все нет и нет.
Так и пришлось им в темном лесу на голой земле заночевать.
На другой день отправились они дальше в путь. Шли они, шли и набрели на медвежью берлогу. И решили они мишку из берлоги выманить. Стали в берлогу сучья да ветки совать, медведя дразнить. А тот и ухом не ведет, спит, как видно.
Тогда один из них и говорит:
— Залезу-ка я в берлогу, разбужу медведя.
Сунул он голову в берлогу, да так и остался там лежать. Час лежит, два лежит. Надоело далекарлийцам его дожидаться, и они его за ноги из берлоги выволокли. Глядь — а головы-то у него нет. Стали они думать да гадать: была ли у него раньше голова? Тот кричит: «Была!». Этот кричит: «Не была!». Точно сказать никто не мог. Спорили они, спорили, а тут один из них и говорит:
— Погодите, братцы! Уж я-то наверняка знаю, что голова у него была: когда он вчера кашу ел, у него в бороде две крупинки застряли.
Пошли они дальше вшестером. Шли они, шли и вышли к льняному полю. Усеяно поле сплошь голубыми цветами, колышутся они под ветром, словно зыбь морская. Решили далекарлийцы, что это перед ними Аландское море раскинулось. Пустились они по льняному полю вплавь, переправились на другую сторону и стали глядеть, не утонул ли из них кто, пока они на другой берег плыли.
— Знаете что, братцы? — говорит один из них. — Давайте посчитаем, сколько нас. Было нас шестеро, а ежели и сей час шестеро осталось, то, стало быть, никто из нас не утонул.
Принялись они считать. Считали, считали, и все у них выходило, что одного не хватает, потому что тот, кто считал, себя в расчет не принимал.
«Выходит, один из нас утонул»,- подумали далекарлийцы и стали его искать.
Так и бродят они по сей день по льняному полю. Утопленника ищут.