Три брата

Три брата

Абхазская сказка

Жил один хороший охотник. У него было три сына. И вот однажды, когда охотник собрался умирать, он позвал к себе всех трех сыновей и сказал им так:
— Сыновья мои, я умираю. А вы живите всегда так, как жил ваш отец, будьте добры и справедливы, чтобы вас все уважали, и сами уважайте других. Когда же будете охотиться и дойдете до перекрестка двух дорог, никогда не сворачивайте в левую сторону, в лес, всегда идите в правую сторону.
Сказал так отец и yMep.
Как-то раз два старших брата, позабыв совет отца, свернули на перекрестке двух дорог в левую сторону. Долго они бродили по лесу, но не нашли ни одного зверя. Братьев стал уже мучить голод, когда они заметили в конце леса прекрасную поляну. Посреди поляны стоял накрытый стол, а на столе были всевозможные яства. Оглянулись братья кругом — нет никого. Они решили
подзакусить и уже направились к столу, как вдруг перед ними
появился старик с белой бородой 11 сказал:
— Добрый день! Пожалуйте сюда, подзакусите,— и подозвал братьев к столу.
Братья нe стали отказываться. Они сели за стол и хорошо поели. Но когда братья встали из-за стола, старик с белой бородой ударил их слегка хворостинкой, и они обратились в прекрасных быков с длинными — длиною в локоть — белыми рогами.
Они стали перед стариком, и старик загнал их в огороженное место.
Много дней прождал младший брат своих старших братьев и наконец решил пойти на поиски. Долго искал младший брат, но никого не нашел, даже слуха о братьях не было. Но вот однажды младший брат зашел в тот самый лес и видит: на огромной поляне пасутся большие быки, еле-еле виднеются из-за высоких трав, а поодаль стоит стол со всевозможными яствами.
Оглянулся младший брат вокруг — нет никого. Удивился, сел и решил подождать, но никто не пришел. Так он ждал три дня. Младший брат умирал с голоду, но к столу не подходил.
И вот, когда он, не видя ни души, уже собрался уходить, в ту самую минуту перед ним появился старик с белой бородой.
— Добро пожаловать! — сказал старик. Ты сидишь тут три дня и ничего не ешь. Разве ты не голоден? Иди к столу, подзакуси немножко.
Но младший брат ни за что не хотел сесть за стол.
Тогда старик стал расспрашивать:
— Какая беда приключилась с тобой, кого ты ищешь?
Пристал старик к младшему брату, и тот рассказал:
— У меня было два брата. Как-то раз они ушли на охоту и c тех пор не возвращались домой. Я давно их ищу, но нигде не могу найти и, пока я их не увижу, буду искать.
— Ну хорошо, иди сперва поешь, прежде чем снова пойдешь на поиски,—— опять стал упрашивать старик, но младший брат снова отказался.
— Если так,—— сказал тогда старик,— вот тебе пара быков, могу одолжить на год. Ты не жалей их, используй для всякой работы, только пе режь. Бери и иди. А братьев перестань разыскивать — это бесполезно!
Сказал так старик, отдал младшему брату быков и отпустил домой.
Правду говоря, младший брат, не щадя быков, целый год работал на них. Под конец он устроил поминки по своим братьям и, когда настал срок, пригнал быков в лес, обратно к хозяину.
Шеи у быков были покрыты мозолями. Вот появился хозяин быков, и, так же как всегда, стоял накрытый стол. Старик опять принялся упрашивать младшего брата, чтобы тот поел чего-нибудь, но тот отказался.
— Ну, молодец! — сказал тогда старик, хлестнул быков своей хворостиной, и они снова стали людьми. Тут младший брат увидел перед собой своих старших братьев. Удивился же парень!
А старик обратился к старшим братьям и спрашивает:
— Скажите мне, чего бы вам хотелось больше всего на свете?
— Больше всего мы хотим получить огромное богатство, много-много денег! —— сразу ответили старшие братья.
И вдруг у них появилось огромное богатство, бесчисленное множество золота и серебра.
— Ну, а ты чего больше всего хотел бы получить? — спросил старик младшего брата.
— Да буду я жертвой твоей головы, мне ничего нe надо! — ответил он.
— Как, неужели ты живешь без всяких желаний? Скажи, чего тебе хочется? — стал упрашивать старик младшего брата, но младший брат ничего ему не ответил.
— Ах, чтоб тебе пусто было! —— закричали на него старшие братья.—— Скажи, что хочешь богатство!
А старик все спрашивает:
— Ну, говори же, чего ты хочешь больше всего?
— Раз ты так просишь меня, я скажу, чего мне хочется,— ответил младший брат.— Больше всего я хочу иметь жену, добрую и ласковую, которая не позорила бы меня.
Когда старшие братья услыхали эти слова, они рассердились, взяли свои сокровища и ушли домой.
Старик же сказал:
— Ой, в какое положение ты меня ставишь! Я знаю только одну такую девушку, да и та уже просватана за богача и сегодня ночью выходит замуж. Но,— сказал он, подумав,— иди прямо к ее дому. Сейчас там справляют свадьбу. А ты, как только войдешь во двор, крикни: «Кто берет мою невесту?» Если тебя спросят: «Как, разве она твоя невеста?» — ты им отвечай: «Идемте к очагу. В то место, где очаг, я воткну сухую ветку яблони, а ваш зять пусть воткнет свежую ветку яблони. Чья ветка скорее превратится в яблоню и на чьей яблоне быстрее созреют и упадут яблоки, тот пусть и берет себе в жены невесту!»
Младший брат так и сделал: он направился к дому девушки, вошел во двор и, увидев народ, стал кричать: «Кто берет мою невесту? Кто берет мою невесту?»
— Ах ты несчастный, убирайся подальше с наших глаз! — закричали люди и принялись избивать младшего брата, но и лежа на земле он повторял: «Кто берет мою невесту?»
— Ах ты несчастный, да как она стала твоей невестой? — спросили младшего брата.
Тогда он сказал о ветке яблони. Все стали издеваться над ним:
— Несчастный, убогий! — a потом взяли свежую ветвь яблони и воткнули в золу, младший же брат взял откуда-то сухую ветку и тоже воткнул в очаг. Смотрят все и видят: сухая ветка вдруг сразу покрылась множеством цветов, цветы превратились в яблоки, они мгновенно созрели и начали падать.
Поразились люди и отдали девушку младшему брату. Он взял ее, пошел домой и решил устроить свадебный пир. Приходит к своим братьям-богачам (они жили в янтарных дворцах) и просит их подарить одного барана.
— Ах несчастный, ты же не захотел богатства, а вот теперь просишь! Иди подальше! —— сказали старшие братья и прогнали его.
Тогда младший брат раздобыл где-то петуха и устроил маленькое угощение. После этого он сплел хижину и поселился в ней вместе со своей женой, да еще взял у кого-то корову исполу.
Прошел год. У жены младшего брата родился ребенок. На следующий день был праздник —- пасха, и младший брат решил снова пойти к братьям — попросить, чтобы они ради пасхи подарили ему барана. Долго он просил старших братьев, наконец они дали ему барана, и он привел его домой.
Но в этот самый день умер его ребенок. И решили младший брат с женой, что никому не скажут о смерти ребенка, пока не пройдет праздник, чтобы не печалить других людей.
Настала пасха. Старший брат зарезал большого барана и, подвесив вниз головой, стал снимать с него шкуру. Тут он заметил, что в его двор въехал на муле какой-то человек с белой бородой.
Старший брат не бросил своей работы, лишь сказал жене:
— Отведи гостя в дом!
Сняв шкуру, он принес мясо домой и вымыл руки.
— Это ты зарезал для себя ради пасхи, а для гостя не будешь резать? — спросил гость шутя.
— Этого мяса хватит всем, не только гостю, по и нашим соседям вместе с их собаками! — ответил хозяин.
После этого человек с белой бородой приехал на своем муле к среднему брату. И средний поступил с гостем так же, как и старший брат.
Наконец человек на муле поехал к младшему брату. А младший брат в это самое время, зарезав своего барана, снимал с него шкуру. Как только жена младшего брата завидела гостя, она сказала мужу:
— Слушай, гость едет! Бросай работу, скорее мой руки, иди встречать! Скорее, скорее!
Младший брат сейчас же бросил работу, быстро вымыл руки и пошел навстречу гостю. Встретив его, младший брат поздоровался, придержал гостю стремя, пока тот спешился, а потом повел его в дом. Затем младший брат кончил снимать шкуру со своего барана и побежал к старшему брату просить еще одного барана для гостя. Но старший брат прогнал его. Тогда младший брат пошел к среднему, но и тот отказал ему.
— Я отдам тебе свою половину коровы, только дай мне барана! — стал упрашивать младший брат, и только тогда средний согласился, дал ему одного барана.
Младший брат привел его домой, зарезал, и, когда снимал шкуру, к нему подошел гость.
— Ты уже зарезал одного барана, а этот зачем? — спросил он младшего брата.
— Э, что ты! — ответил он.-— Первый: баран для нас, а для гостя у нас полагается целый, можно ли чего-то жалеть для гостя?
Вот, когда все наелись, гость заметил люльку и попросил хозяйку вынуть оттуда ребенка.
— Да буду я жертвой твоей головы, я его только сейчас убаюкала! —— сказала женщина, скрыв, что ребенок мертв.
— Я тебя прошу, покажи мне ребенка и отдай ему вот это,— сказал гость и, вынув из кармана красное яйцо, передал женщине.
Не поправилось это матери, но что она могла сделать? Распеленала она ребенка, и вдруг он ожил, стал смеяться и, подняв ручки, потянулся к красному яйцу.
Обрадовались муж с женой, но сидели как ни в чем не бывало, как будто ничего и нe случилось. Немного погодя гость поднялся, чтобы ехать дальше, и сказал им так:
— Спасибо вам за хороший прием. Вы действительно знаете, что такое доброта и ласка. У твоих старших братьев нет этого, никакой доброты нет. Все, что они имеют, ничего не стоит. Так пусть же с этих пор твое хозяйство растет и богатеет, а у твоих братьев все уменьшается и уменьшается. Больше они от меня ничего не получат!
Сказал так гость, сел на мула и уехал.
С тех пор богатство младшего брата что ни день увеличивается, течет к нему рекой, а богатство старших братьев все уменьшается и уменьшается. В конце концов они стали беднее, чем был когда-то их младший брат, а он разбогател. Старшие братья попали под его власть и стали пить ту сыворотку, которую он выливал.

Медвежатник

Медвежатник

Немецкая сказка («Детские и домашние сказки» братьев Гримм)

Жил-был некогда на свете молодой парень, которого завербовали в солдаты; он бился храбро и был всегда впереди там, где сыпался свинцовый горох.
Пока длилась война, все шло ладно; но с заключением мира он получил отставку, и капитан сказал ему, что он может идти на все четыре стороны.
Родители его уже померли, родительского крова у него не было; вот и пошел он к своим братьям и стал их просить, чтобы они прокормили его до начала новой войны.
Но братья его были жестокосердны и сказали: «Где нам с тобой возиться? Ты нам не нужен — поди, сам себя пропитывай». У солдата за душою было только его ружье, его и взял он на плечо и задумал с ним брести по свету.
Вот и пришел он на большую поляну, на которой ничего не было, только деревья кругом росли; под одним из них и присел бедняк и стал о своей судьбе раздумывать. «Денег у меня нет, — думал он, — и ничему-то я не научен, кроме военного ремесла; а теперь, как мир заключен, так и не нужен я никому; вперед вижу, что придется подохнуть с голода».
Вдруг послышался какой-то шум, и когда он оглянулся, то увидел перед собою незнакомца в зеленой одежде, молодцеватого на вид, но с прескверными лошадиными копытами вместо ног. «Знаю я, что тебе нужно, — сказал он солдату, — денег и всякого добра у тебя будет столько, сколько у тебя хватит сил потратить; но только я вперед должен знать, что ты не трус, чтобы не даром на тебя тратить деньги». — «Солдат, да чтобы трусом был! Об этом я что-то не слыхал… А впрочем, можешь испытать меня». — «Ладно, — сказал незнакомец, — вот, оглянись-ка назад».
Солдат оглянулся и увидел большого медведя, который с урчаньем шел прямо на него. «Ого! — сказал солдат. — Дай-ка я тебя, приятель, так под носом пощекочу, что у тебя к урчанью охота пропадет!» — приложился и выстрелом свалил медведя недвижным на землю.
«Вижу, — сказал незнакомец, — что у тебя нет недостатка в храбрости; но я должен предложить тебе еще одно обязательное условие…» — «Если только оно не помешает спасению моей души, — сказал солдат (он уж знал, с кем имеет дело), — а то я ни за что не соглашусь». — «А вот сам увидишь, — сказал незнакомец, — ты должен пообещать мне, что в ближайшие семь лет не будешь мыться, бороды и волос не будешь чесать, ногтей не станешь стричь и молитв читать не будешь. Сверх того, я дам тебе такую одежду и плащ, которые ты в течение этого времени должен носить не снимая. Коли ты не умрешь в течение этих семи лет, то ты будешь свободен и богат на всю жизнь».
Солдат подумал о той крайности, в которой он находился, вспомнил, сколько раз случалось ему идти на смерть, и решился еще раз в жизни рискнуть, и дал свое согласие черту.
Тот снял с себя зеленую одежду, подал ее солдату и сказал: «Если ты это платье наденешь и сунешь руку в карман, то всегда вынешь из него полнешенькую горсть денег».
Потом он содрал с медведя шкуру и сказал: «Эта шкура должна тебе служить плащом и постелью; на ней ты должен спать и ни в какую иную постель не ложиться. По этому плащу ты и должен называться медвежником».
Сказав эти слова, черт исчез.
Солдат надел зеленую одежду, сунул тотчас руку в карман и нашел, что все сказанное дьяволом было совершенно верно.
Затем накинул он на плечи медвежью шкуру, побрел по белу свету, был очень весел и доволен и не упускал случая повеселить себя и потратить деньги.
В первый год перемена в нем была еще не очень заметна, но во второй он уже смотрелся настоящим чудовищем. Волосы почти закрывали ему лицо, борода походила на сплошной кусок грубого войлока, на пальцах были словно когти, а на лице — такой слой грязи, что хоть траву на нем сей.
Кто его видел, тот от него прочь бежал; но так как он всюду раздавал бедным деньги, прося их молиться за него и просить у Бога, чтобы он в течение семи лет не умер, так как притом он за все отлично расплачивался, то он все же еще находил себе всюду приют.
Но на четвертый год пришел он в гостиницу, и хозяин ее уже не хотел его впускать и даже в хлеву не соглашался поместить его, потому что боялся лошадей своих перепугать.
Однако же, когда медвежник сунул руку в карман и вытащил оттуда горсть дукатов, то хозяин несколько смягчился и отвел ему комнатку в заднем флигельке.
Но все же взял с него слово, что он не будет никуда из комнаты выходить, чтобы не пустить дурную славу об его гостинице.
В тот день вечером, когда медвежник сидел один и от всей души желал, чтобы условные семь лет поскорее прошли, он услышал в одной из смежных комнат громкий жалобный плач. Сердце у него было сострадающее; он отворил дверь в соседнюю комнату и увидел там пожилого человека, который плакал навзрыд, в отчаянии беспрестанно хватаясь за голову.
Медвежник подошел к нему, но тот вскочил и собрался бежать. Наконец, несколько оправившись от испуга и услышав человеческий голос, он опомнился, и медвежнику ласковым обращением к нему удалось-таки выяснить повод его сокрушений.
Оказалось, что его состояние мало-помалу разлетелось прахом; он и его дочери должны были терпеть крайнюю нужду во всем. Наконец, он так обеднял, что ему нечем было заплатить хозяину за квартиру, и ему грозила тюрьма.
«Коли у вас нет никаких других забот, — сказал медвежник, — то денег у меня достаточно, и я могу вам помочь». Он призвал хозяина, уплатил ему долг постояльца и сверх того сунул еще несчастному в карман полный кошелек золота.
Когда старик был таким образом избавлен от своих тяжких забот, он уже не знал, чем выразить признательность к своему благодетелю. «Пойдем ко мне, — сказал он, — дочери у меня чудные красавицы; выбирай себе из них любую в жены. Когда они узнают, что ты для меня сделал, то ни одна из них тебе не откажет. Ты, правда, не особенно красив; ну да жена тебя сумеет привести в порядок».
Медвежнику это предложение пришлось по сердцу, и он пошел за своим новым знакомцем.
Когда старшая дочь его увидела, она так ужаснулась его внешности, что взвизгнула и прочь побежала; другая, хотя и не побежала, оглядела его от головы до пяток, однако же сказала: «Как же могу я взять себе в мужья того, кто и облика человеческого не имеет? Да я скорее вышла бы замуж за обритого медведя, которого мы здесь однажды видели; он старался казаться человеком — на нем был и гусарский ментик, и белые перчатки. Будь он только безобразен, я бы еще как-нибудь могла с ним свыкнуться…»
А младшая дочь сказала: «Милый батюшка, это, верно, хороший человек, потому что он помог вам выпутаться из нужды; и если вы ему в награду за эту услугу обещали дочь в невесты, то ваше слово должно быть твердо».
Жаль, что лицо медвежника было прикрыто волосами и густым слоем грязи, а то было бы видно, как его сердце радовалось, когда он услышал эти добрые слова!
Он снял кольцо с пальца, разломил его пополам и отдал одну половинку ей, а другую удержал при себе. На ее половинке написал он свое имя, а на своей половинке ее имя и просил ее тщательно поберечь эту половинку.
Затем он простился с ней и сказал: «Я должен еще три года странствовать по белу свету, и если не вернусь по истечении их, то ты свободна — это будет значить, что я умер. Но моли же Господа о том, чтобы он сохранил мне жизнь».
Бедная невеста оделась вся в черное, и каждый раз, как ее жених приходил ей на память, слезы навертывались у нее на глаза. Со стороны сестер своих она видела только насмешки и глумление. «Смотри, — сказала старшая, — не давай ему руки, а то он, пожалуй, по руке ударит тебя лапой!» — «Берегись, — говорила вторая сестра, — медведи ведь большие сластены; так если ты ему понравишься, он, пожалуй, еще съест тебя». — «Тебе всегда придется исполнять его волю, — говорила старшая, — а не то он, пожалуй, еще ворчать станет». А вторая сестра подхватывала: «Ну, зато свадьба будет веселая — медведи-то ведь хорошо пляшут!»
Невеста молчала и не давала сбить себя с толку. А медвежник тем временем бродил по белу свету из места в место, делая добро, где мог, и подавал бедным щедрую милостыню, прося их, чтобы они за него молились.
С рассветом последнего дня условленных семи лет он снова вышел на ту же поляну и сел под одно из деревьев, которые росли кругом ее. Вскоре засвистал ветер, и черт явился перед ним хмурый и сердитый; он бросил ему старое его платье, а от него потребовал обратно свою зеленую одежду. «Нет, погоди еще! — сказал медвежник. — Сначала ты еще меня очистить должен».
Волей-неволей пришлось черту воды принести, чтобы обмыть медвежника, пришлось расчесать ему волосы и обрезать ногти, и стал он по-прежнему бравым военным да еще, пожалуй, красивее прежнего.
Когда черт благополучно удалился, то у медвежника полегчало на сердце.
Он пошел в город, оделся в богатую бархатную одежду, сел в повозку, запряженную четверкой резвых саврасых коней, и поехал к дому своей невесты.
Никто его узнать не мог. Отец невесты счел его за знатного полковника и ввел прямо в комнату, где сидели его дочки.
Он должен был сесть за столом между двумя старшими: они угощали его вином, клали ему на тарелку лучшие куски, и им казалось, что они еще никогда не видывали мужчины красивее его. Невеста же сидела против него в своем черном платье, глаз на него не поднимала и слова не проронила.
Когда же он, наконец, спросил отца, не отдаст ли он за него одну из своих дочерей, обе старшие дочери вскочили из-за стола и побежали в свою комнату, собираясь нарядиться в лучшие платья, потому что каждая из них воображала, что именно она и есть избранница этого красавца.
Приезжий гость, оставшись наедине со своею невестою, вынул половинку кольца и бросил в тот кубок, который он ей подал. Она приняла кубок, выпила его — и как же забилось ее сердце, когда она увидела на дне половинку кольца!
Она вынула свою половинку кольца, которую носила на шее на ленточке, приложила ее к этой половинке, и оказалось, что обе части как раз подходят одна к другой.
Тогда он сказал ей: «Я твой нареченный жених, которого ты видела медвежником; но теперь по милости Божией я вновь получил свой человеческий образ и вновь очистился». Он подошел к ней, обнял ее и поцеловал.
Между тем обе сестры невесты вошли в комнату в полном наряде, и когда увидели, что приезжий красавец достался на долю их младшей сестры, да еще услышали, что он и есть тот самый медвежник, они выбежали из комнаты, исполненные злобы и ярости: одна утопилась в колодце, другая повесилась на первом же дереве.
Вечером кто-то постучался у дверей дома невесты, и когда жених отпер двери, то увидел перед собою черта в его зеленой одежде. «Видишь, — сказал черт, — за одну твою душу я теперь две души получил!»

Хитрый песец

Хитрый песец

Эскимосская сказка

Идет по тундре песец, а навстречу ему бурый медведь. Медведь спрашивает:
— Откуда идешь, братец?
— На охоту ходил.
Медведь говорит:
— Давай побратаемся, вместе путь держать будем!
Песец говорит:
— Что же, давай!
Идут вдвоем, разговаривают. Вдруг видят — навстречу им лось идет. Песец медведю на ухо говорит:
— Давай убьем рогатого!
Согласился медведь, сказал:
— Что ж, давай!
Спрятались за камень, ждут. Подошел лось. Кинулся на него медведь, прижал к земле лапами и задавил. А песец вокруг бегает, приговаривает:
— Сколько жиру, сколько мяса!
Медведь говорит:
— Давай ужинать будем!
Песец хитрит:
— Подождем, — говорит, — братец, до утра, пусть остынет.
Медведь согласился. Легли они спать. Медведь как лег, так и заснул. А песец того и ждал. Подошел к лосю и начал из-под шкуры сало снимать и прятать за воротник своей кухлянки. Спрятал и тоже спать лег.
Утром медведь первым проснулся, песца будит:
— Эй, братец, остыло мясо, вставай!
Подошли вместе к лосю, начали есть. Посмотрел медведь, а на лосе ни жиринки нет.
— Э-э, — говорит, — кто же это жир обглодал?
— Опять это тундровый воришка, старый ворон напакостил! — отвечает песец.
Медведь говорит:
— Да, весь жир у нас этот ворон украл.
Поели, дальше пошли. Песец то и дело отстает, украдкой от медведя из-под воротника кухлянки жир вытаскивает. Так много дней шли. Медвеь голодать стал, а песец все еще своими запасами живет.
Медведь однажды подглядел, как песец жир ест, и говорит ему:
— Эге! Ты, братец, мал, а перехитрил меня. Оказывается, это ты жир с лося обобрал!
— Что ты, брат? — говорит песец. — Это я свои внутренности ем. Если ты голоден, можешь то же самое сделать.
Медведь глуповат был, поверил песцу, разорвал кожу на животе и начал внутренности вытягивать. Тут песец и говорит:
— Вот глупец, сам ты себя убил!
Кинулся медведь за песцом да за кусты внутренностями зацепился и упал замертво. Песец думает: «Вот глупый медведь, все свое мясо и жир мне оставил».
Стал жить песец около медведя. Вот уже полтуши медведя съел. Однажды видит, с горы еще один медведь спускается. Песец перевернул мертвого медведя целым боком вверх, сидит и плачет.
Медведь подошел, спрашивает:
— Зачем мертвого стережешь?
Песец говорит:
— Видишь ли, это мой лучший приятель был, жаль одного оставить.
Медведь говорит:
— Слезами друга не оживишь, пусть лежит! Пойдем со мной, моим другом будешь!
Пошел песец с новым приятелем. Медведь спрашивает:
— Кого ты больше всего боишься?
Песец говорит:
— Больше всего людей боюсь. Их острых стрел да капканов.
Медведь смеется:
— Ха-ха-ха, двуногих боится! Да я их всегда сам пугаю!
Песец спрашивает:
— А ты кого больше всех боишься?
Медведь отвечает:
— Я больше всех куропаток боюсь. Когда по тундре иду, они из-под самого носа с таким шумом вылетают! Я и пугаюсь.
Песец говорит:
— Эх, братец, а я ведь этими птичками питаюсь. Ты такой большой, а малой птицы боишься.
Медведю даже стыдно стало, он и говорит:
— Давай состязаться, кто первый еду добудет!
Песец согласился. Разошлись в разные стороны. Вскоре песец вернулся, двух куропаток принес, одну убил, а другую живой оставил. Смотрит — и медведь идет, прихрамывает. У медведя в боку две стрелы торчат. Песец смеется над ним:
— Эге, братец, это тебе те сделали, кого ты не боишься! На вот тебе еще гостинец!
И выпустил под нос медведю живую куропатку. Тот даже с перепугу на колени встал. Песец говорит:
— Теперь буду тебя лечить. Найди мне для этого два острых камня.
Пошел медведь камни искать, а песец тем временем костер развел. Принес медведь камни, песец бросил их в костер. Раскалились камни докрасна. Песец и говорит:
— Теперь, братец, потерпи, стрелы я из ран твоих выну, горячие камешки туда положу. Тотчас поправишься.
Вынул из ран медведя стрелы, вместо них раскаленные камни вложил. Медведь кричит:
— Ох, ох, внутри у меня жжет, так и горит внутри!
Песец говорит:
— Эге, братец, поджарил я тебя. Убил ведь!
Так медведь и сдох. Снова песец несколько дней медвежатину ел. Уже полмедведя съел. Вот как-то спускается с горы волк. Песец мертвого медведя целым боком вверх перевернул, сидит и плачет.
Волк подошел, спрашивает:
— Зачем мертвого стережешь?
Песец говорит:
— Видишь ли, это мой лучший приятель был, жаль одного оставить.
Волк говорит:
— Слезами друга не оживишь, пусть лежит, пойдем со мной, моим другом будешь.
Вдвоем в путь отправились. Идут по горе, а навстречу им бежит горный баран. Волк тотчас барана поймал и прикончил его. А песец бегает, приговаривает:
— Сколько жиру, сколько мяса!
Волк говорит:
— Сейчас его съедим!
Песец снова хитрит:
— Пусть мясо остынет, — говорит, — утром съедим!
Легли спать. Волк крепким сном заснул, а песцу того и надо. Принес он большой камень и привязал его крепко-накрепко к волчьему хвосту. Потом как закричит в ухо:
— Бежим, братец, люди подходят!
Вскочил волк, да как бросится удирать! Хвост у него и оторвался. Бежит волк и думает: «Оказывается, люди меня за хвост держали!» А песец на месте остался, освежевал барана и принялся за еду.
Так вот и жил песец, хитростью пищу себе добывал.

Примечательный поступок одного тюбингенского воина

Примечательный поступок одного тюбингенского воина

Немецкий шванк из «Фацетий» Генриха Бебеля

Конрад Холмик Тюбингенец, один из военачальников короля Максимилиана, отличился в Венгерской кампании своей доблестью. Однажды, когда он отдыхал в лагере, лежа навзничь на соломе, не подозревая ни о чем худом, к нему подошел другой воин, которому Конрад когда-то нанес обиду. Когда подошедший увидел Тюбингенца лежащим на спине, то сказал ему с немецким достоинством и великодушием: «Если бы ты не лежал, я б тебя пропорол мечом». Конрад заметил: «Ты не хочешь меня убить до тех пор, пока я не встану и не приготовлюсь к этому?» Тот подтвердил это, так как знал, что стыдно и позорно нападать на безоружного и убивать его. Конрад ответил: «Значит, я этой ночью не буду вставать»,— а на другой день он сам заколол его пикой.

Повесть о Тадж-аль-Мулуке, продолжение, ночь 135

Повесть о Тадж-аль-Мулуке, продолжение, ночь 135

Тысяча и одна ночь

Когда же настала сто тридцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что евнух сказал старухе: «Я не знаю ни невольницы, ни кого другого, и никто не войдёт раньше, чем я обыщу его, как велел мне царь». И старуха воскликнула с гневным видом: «Я знаю, что ты умный и воспитанный, а если ты теперь переменился, я сообщу царевне, что ты не пускал её невольницу». И потом она крикнула Тадж-аль-Мулуку: «Проходи, девушка!» И царевич прошёл внутрь прохода, как она ему велела, а евнух промолчал и ничего не сказал.
А затем Тадж-аль-Мулук отсчитал пять дверей и, войдя в шестую, увидел Ситт Дунья, которая стояла и ждала его. И царевна, увидев Тадж-аль-Мулука, узнала его и прижала юношу к груди, и он прижал её к своей груди, а потом к ним вошла старуха и нашла способ отослать невольниц, боясь срама. «Будь ты привратницей», — сказала Ситт Дунья старухе, и потом она уединилась с Тадж-аль-Мулуком, и они, не переставая, обнимались, прижимались и сплетали ноги с ногами до самой зари. А когда приблизилось утро, Ситт Дунья вышла и заперла за собою дверь, а сама вошла в другую комнату и села там, как всегда. И невольницы пришли к пей, и она исполнила их просьбы и поговорила с ними, а потом сказала им: «Выйдите теперь от меня — я хочу развлечься одна». И невольницы вышли, а царевна пошла к Тадж-аль-Мулуку, а после пришла к ним старуха с коекакой едой, и они поели и ласкались до самой зари, а старуха заперла к ним дверь, как и в первый день, и они не прекращали этого в течение месяца.
Вот что было с Тадж-аль-Мулуком и Ситт Дунья. Что же касается везиря и Азиза, то, когда Тадж-аль-Мулук отправился во дворец царской дочери и провёл там столько времени, они поняли, что он не выйдет оттуда и погибнет несомненно. «О родитель мой, что ты будешь делать?» — спросил Азиз везиря, и тот сказал: «О дитя моё, это дело трудное, и если мы не воротимся к его отцу и не уведомим его об этом, он будет упрекать нас».
И они в тот же час и минуту собрались и направились к Земной земле и стране Двух Столбов, где была столица царя Сулейман-шаха, и пересекали долины ночью и днём, пока не вошли к царю Сулейман-шаху и не рассказали ему, что случилось с его сыном: с тех пор, как он вошёл в замок царской дочери, они не имели вестей о нем. И тогда перед царём предстал судный день и его охватило сильное раскаяние, и он велел кликнуть в своём царстве клич о войне, и войска выступили в окрестности города, и для них поставили палатки, и царь сидел в своём шатре, пока войска не собрались со всех областей. А подданные любили его за великую справедливость и милости, и он выступил во главе войска, которое застлало горизонт, и отправился на поиски своего сына Тадж-аль-Мулука.
Вот что было с этими. Что же касается Тадж-аль-Мулука и Ситт Дунья, то они провели так полгода, каждый день все сильнее любя друг друга, и Тадж-аль-Мулука охватила столь великая страсть, безумие, любовь и волнение, что он изъяснил ей затаённое и сказал: «Знай, о возлюбленная сердца и души: чем дольше я остаюсь у тебя, тем сильнее моё безумие, любовь и страсть, так как я не достиг желаемого полностью». — «А чего ты желаешь, о свет моего глаза и плод моей души? — спросила она. — Если ты хочешь не только обниматься и прижиматься и обвивать ноги ногами — сделай то, что тебе угодно, — ведь нет у Аллаха для нас сотоварищей». — «Не этого я хочу, — сказал Тадж-аль-Мулук. — Я желаю рассказать тебе, кто я в действительности. Знай, что я не купец, — нет, я царь, сын царя, и имя моего отца — великий царь Сулейман-шах, который послал везиря послов к твоему отцу, чтобы посватать тебя за меня, а когда весть об этом дошла до тебя, ты не согласилась».
И он поведал ей свою повесть с начала до конца, — а в повторении нет пользы, — и сказал: «А теперь я хочу отправиться к моему отцу, чтобы он послал посланного к твоему родителю и посватал тебя у него, и тогда мы успокоимся».
Услышав эти речи, Ситт Дунья сильно обрадовалась, так как это сходилось с её желанием, и они заснули, согласившись на этом. И случилось, по предопределённому велению, что в эту ночь, в отличие от других ночей, сон одолел их, и они проспали, пока не взошло солнце.
А в это самое время царь Шахраман сидел на престоле своего царства, и эмиры его правления были перед ним, как вдруг вошёл к нему староста ювелиров с большою шкатулкою в руках. Он подошёл и раскрыл шкатулку перед царём и вынул из неё маленький ларчик, стоивший сто тысяч динаров — столько было в нем жемчуга, яхонтов и смарагдов, которых не мог иметь ни один царь в какой-нибудь стране. И царь, увидев шкатулку, подивился её красоте и, обернувшись к старшему евнуху, у которого случилось со старухою то, что случилось, сказал ему: «Эй, Кафур, возьми этот ларчик и отнеси его Ситт Дунья!» И евнух взял его и ушёл. И он достиг комнаты царевны и увидел, что дверь её заперта и старуха спит на пороге. «До такого часа вы ещё спите!» — воскликнул евнух, и старуха, услышав его слова, пробудилась от сна и испугалась. «Постой, я принесу тебе ключ», — сказала она и выбежала куда глаза глядят, убегая от евнуха, и вот все, что было с нею.
Что же касается евнуха, то он понял, что старуха смутилась, и, сорвав дверь, вошёл в комнату и увидел Ситт Дунья в объятиях Тадж-аль-Мулука, и оба они спали. Увидев это, евнух не знал, что делать, и собирался вернуться к царю, но тут Ситт Дунья проснулась и увидела его. И она изменилась в лице, побледнела и воскликнула: «О Кафур, покрой то, что покрыл Аллах!», а евнух ответил: «Я не могу ничего скрывать от царя!»
Потом он запер к ним дверь и вернулся к царю, и царь спросил его: «Отдал ли ты ларчик твоей госпоже?» — а евнух ответил: «Возьми ларец, вот он! Я не могу ничего от тебя скрыть! Знай, что я увидел подле Ситт Дунья красивого юношу, который спал с нею в одной постели, и они были обнявшись».
И царь велел привести обоих, и когда они явились к нему, крикнул: «Что это за дела?» И его охватил сильный гнев, и, взяв плеть, он собирался ударить ею Тадж-альМулука, но Ситт Дунья бросилась к нему и сказала своему отцу: «Убей меня раньше его». И царь выбранил девушку и велел отвести её в её комнату, а потом он обратился к Тадж-аль-Мулуку и спросил его: «Горе тебе, откуда ты и кто твой отец и как ты дерзнул посягнуть на мою дочь?» — «Знай, о царь, — ответил Тадж-аль-Мулук, — если ты убьёшь меня, то погибнешь, и раскаетесь и ты и жители твоего царства». И царь спросил: «А почему это?» И юноша отвечал: «Знай, что я сын паря Сулейман-шаха, и ты не узнаешь, как он уже подойдёт к тебе с конными и пешими». Услышав эти слова, царь Шахраман захотел отложить убийство юноши и посадил его в тюрьму, чтобы посмотреть, правильны ли его слова. Но везирь сказал ему: «О царь нашего времени, по-моему следует поспешить с убийством этого мерзавца, — он ведь осмелился посягнуть на царских дочерей».
И тогда царь крикнул палачу: «Отруби ему голову, он обманщик!» И палач взял Тадж-аль-Мулука, затянул на нем верёвки и поднял руки, спрашивая разрешения эмиров, один и другой раз, так как он хотел, чтобы случилось промедление. И царь закричал на него: «До каких пор ты будешь спрашивать? Если ты ещё раз спросишь, я отрублю тебе голову!» И палач поднял руку, так что стали видны волосы у него под мышкой, и хотел отсечь голову юноше…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Оскалить зубы еще не значит смеяться

Оскалить зубы еще не значит смеяться

Бирманская сказка

Однажды обезьяна спустилась к берегу реки, чтобы напиться. Вдруг из реки выполз крокодил и схватил обезьяну. От невыносимой боли обезьяна оскалила крепко сжатые зубы. Увидев это, крокодил подумал: «Похоже, что она не только не боится меня, но даже еще и насмехается!»
— Эй, обезьяна — длинный хвост, что это ты смеешься? — спросил он.
— Я потому смеюсь, что ты, крокодил, — водяное чудовище, глуп и никогда не ловил обезьян.
— Почему это ты, уродина-обезьяна, так думаешь про меня?
— А потому, грязный мешок с дырявыми мозгами, что у нас, обезьян, душа находится не в теле, а в хвосте. Когда другие крокодилы ловят обезьян, они всегда хватают сразу за хвост. Ты же, скудоумный червяк, схватил меня поперек туловища и ничего со мной поделать не сможешь. Вот потому я и смеюсь, — ответила обезьяна.
Крокодил поверил обезьяне и разжал челюсти, чтобы схватить ее за хвост. Но обезьяна в это время уперлась ногами в нос крокодила и прыгнула на берег. Отбежала на безопасное расстояние и прокричала:
— Эй, ты, кишка пустопорожняя, теперь понял, отчего я смеялась? А я ведь не смеялась, только зубы оскалила от боли. Что ж, оставайся теперь ни с чем, раз у тебя вместо мозгов дерьмо в голове. — И исчезла в лесу.
С тех пор и говорят: «Оскалить зубы еще не значит смеяться».

Лев, волк и лиса

Лев, волк и лиса

Албанская сказка

Однажды студеным зимним днем позвал лев волка с лисицей и приказал им:
— Сегодня пойдете на охоту вместе со мной!
Волк и лиса с почтением склонили головы в знак согласия и отправились вместе со львом на охоту.
Долго охотились они в горах и обегали не одно зимнее пастбище, где пастухи содержали свои стада до теплых весенних дней. К вечеру лев, волк и лиса зарезали столько скотины, что с трудом смогли дотащить ее до безопасного места.
— Ну, хватит! — объявил лев, притащив последнюю тушку молодого бычка. — Как же я устал! Как набегался за день! Теперь надо полежать и хорошенько отдохнуть.
Лев, волк и лисица вытянулись на лужайке под высоким дубом и, облизываясь, с удовольствием стали рассматривать огромную кучу сваленных вместе овец, баранов и козлов, коров, быков и телят.
— А теперь раздели добычу между нами, — сказал лев волку, — ты ведь умеешь делать это лучше всех.
Волк по своему простодушию стал делить добычу справедливо. Он вытащил из кучи большого жирного барана и положил его возле льва. Другого барана пододвинул лисе, а третьего оставил для себя. Потом взял козлиную тушу и подтащил ее ко льву, еще одного козла отдал лисе, а третьего оставил для себя. То же самое проделал он с телятами и овцами. Пока волк растаскивал на три кучи мелкую добычу, лев лежал и наблюдал за дележом, не теряя спокойствия. Когда же волк принялся растаскивать коровьи туши, лев, наконец, не выдержал и взорвался:
— Что-о?! — зарычал он на весь лес. — Это и есть, по-твоему, справедливый дележ? Я, стало быть, получу столько же, сколько получишь ты? А где же почет и уважение, которое мне, льву, надлежит оказывать?
Вскочив, лев кинулся на волка, сгреб его передними лапами и швырнул оземь с такою силою, что у того посыпались искры из глаз. Бедняга чуть не испустил дух от боли и страха.
— Теперь иди сюда ты, лиса, — сказал он, — и дели между нами добычу!
Лиса осторожно подошла поближе, вцепилась зубами в самого крупного барана, подтащила его к ногам льва и сказала:
— Этот прекрасный жирный баран по праву принадлежит тебе, потому что ты царь зверей.
Потом вытащила из кучи жирного козла и положила перед ним со словами:
— Этот самый большой и вкусный козел принадлежит тебе, потому что ты самый сильный среди нас.
Возле козла лисица положила тушку бычка.
— Вот посмотри, и этот молоденький бычок тоже по справедливости достанется тебе, потому что ты среди нас самый умный.
Постепенно она перетаскала к ногам льва всю добычу, каждый раз виляя хвостом и льстиво приговаривая: это, мол, тебе за то, что ты самый мудрый среди зверей, а это за то, что ты быстрее всех бегаешь, это за то, что ты самый могучий среди нас, а это за то, что ты самый проворный, это за то, что у тебя самая хорошая память, и так далее до тех пор, пока вся добыча не досталась льву.
Царь зверей с одобрением посмотрел на лису и сказал:
— До чего же хорошо ты умеешь делить! А теперь признавайся, кто научил тебя этому?
Лиса потупилась и засмущалась, но все же нашла в себе смелость ответить правду:
— Меня научил этому тот, кто до сих пор лежит побитый на земле и стучит зубами от страха.
А волк, которого лев зашвырнул далеко в сторону, так разбился о каменистую землю, что никак не мог подняться на ноги.
Повезло же лисице — набралась ума на чужих синяках да шишках!

Тот, кто гонится за многим, остается ни с чем

Тот, кто гонится за многим, остается ни с чем

Сказка амхара

Все животные собрались однажды и стали жить вместе, а старшим сделали осла.
Долго осел был за старшего у животных, и вот однажды он подумал: «Почему у меня нет рогов, как у быка?»
Собрал он животных и говорит:
— Я ухожу выращивать себе рога.
— Не надо! Не уходи! — стали просить они его, но он не послушал их и ушел.
Шел он два дня и повстречал по дороге крестьянина. Крестьянин обмолотил хлеб, но ему не на чем было отвезти зерно домой. Он шел и думал, как ему быть. Поэтому, увидев осла, он спросил его:
— Ты куда идешь?
— Я иду выращивать себе рога, как у быка,— ответил он крестьянину.
Тогда крестьянин сказал ему:
— Пойдем, я отведу тебя туда, где быки выращивают рога.
Осел подошел, а крестьянин взвалил на него мешки с зерном и повел к своему дому.
Шли они долго, и, когда стали подниматься в гору, осел так устал, что ему стало тяжело дышать. Наконец он не выдержал и лег на землю.
— Ах ты, строптивый осел! Так ты не хочешь подниматься?! — крикнул крестьянин и так сильно ударил осла палкой, что он остался без правого уха.
Тогда осел поднялся, но, пройдя немного, опять лег на землю. Крестьянин снова ударил его, и на этот раз осел лишился левого уха. Но он так устал, что не смог подняться.
Тогда крестьянин очень разгневался и, подойдя к уойре, срезал прут и начал бить им осла. Концом прута он попал ослу в глаз, и осел лишился глаза. И все равно осел продолжал лежать на земле, не будучи в силах подняться. Тогда крестьянин погрузил зерно на другого осла и ушел.
Так осел, пожелавший иметь рога, вернулся наконец к своим товарищам без глаза и ушей.

Свинья

Свинья

Абхазская сказка

Жили старик со старухой. Была у них только одна свинья, да и ту кормить было нечем. Каждый день свинья ходила в лес, чтобы подкрепиться желудями.
Так однажды отправилась она добывать себе корм. Вдруг навстречу ей попался волк и спрашивает:
— Свинья, свинья! Куда ты идешь?
— Иду я в дубовый лес за желудями,— ответила свинья.
— Не возьмешь ли ты и меня с собой, дорогой друг? Я тоже хочу кое-что раздобыть там,—- приветливо сказал волк.
Не верила свинья в его дружбу. Но что было ей делать? Решила она хитростью избавитьоя от опасного спутника и ответила:
— Идем. Мне веселее будет! Только предупреждаю: по дороге мы встретим глубокую яму. Сможешь ли ты перепрыгнуть?
Засмеялся волк и сказал:
— Это мне легко сделать.
Через некоторое время приблизились они к яме, очень глубокой и широкой. Увидел волк яму и струсил.
— Прыгай ты первая! — предложил он свинье.
— Если я прыгну первая, то под моей тяжестью край ямы может обвалиться. Боюсь, что тогда ты вовсе не сумеешь перепрыгнуть.
Видит волк, что надо ему начинать, разбежался, прыгнул и свалился на самое дно ямы. А свинья обошла эту яму кругом, забралась в лес и досыта наелась желудей. Вечером она спокойно вернулась домой.
На следующий день свинья опять отправилась в лес. Шла она, шла и но дороге встретила огромного медведя. Увидел косолапый свинью и проворчал:
— Далеко ли путь держишь?
— Иду в лес, желудей поесть.
— Возьми и меня с собой,— попросил медведь — Я очень хочу полакомиться желудями.
— С большим удовольствием,— ответила свинья,— но я боюсь, что ты не сумеешь перепрыгнуть через яму, которой нам не миновать.
— Не беспокойся за меня,— проворчал медведь.
Подошли они к яме. Расправил медведь неуклюжие лапы, разбежался, прыгнул и угодил в самую яму. А свинья обошла яму стороной — и прямо в лес. Наевшись там досыта, она вернулась к вечеру домой.
Между тем хозяева решили зарезать свинью, мясо продать и на вырученные деньги купить себе что-нибудь из одежды. Наутро старик взял нож, поймал свинью и хотел повалить ее на землю. Но свинья вырвалась из рук старика и побежала. Хозяева бросились догонять ее. Добежала свинья до той ямы, где сидели волк и медведь, и давай бегать вокруг. Увидел тогда старик неожиданную добычу, обрадовался и тут же убил зверей.
Шкуры и медвежье мясо старик продал. На вырученные деньги купил он одежду себе и старухе, а для свиньи — хорошего корма.

Дурное место

Дурное место

Ирландская легенда

Кое-кто, наверное, и слышал о знаменитых приключениях Дэниела О’Рурка, но немного найдется таких, которые знают, что причиной всех его злоключений над землей и под водой было лишь одно: он заснул под стенами башни пака.
Я хорошо знал этого человека. Он жил у подножия Худого Холма, как раз по правую руку от дороги, если вы идете в Бэнтри. Он был стариком, когда рассказал мне свою историю, да, уже стариком с седой головой и красным носом.
Услышал я эту историю из его собственных уст 25 июня 1813 года. Он сидел под старым тополем и потягивал из своей трубки. Вечер был на редкость хорош.
— Меня часто просят рассказать об этом, — начал он, — так что вам я буду рассказывать уже не первому. Видите ли, до того, как стало слышно о Бонапарте и всяком таком прочем, молодые господа часто ездили за границу. Вот и сын нашего лендлорда вернулся из чужих стран, из Франции и Испании. И само собой, по этому случаю был дан обед, для всех без разбору: для знатных и простых, богатых и бедных.
Что и говорить, в старину господа действительно были господами, вы уж извините меня за такие слова. Конечно, они могли и побранить вас слегка, и может, даже дать кнута разок-другой, да что мы теряли от этого в конце-то концов? Они были такими покладистыми, такими воспитанными. У них всегда был открытый дом и тысячи гостей. Рентой они нас не донимали. И вряд ли нашелся бы хоть один из арендаторов, кто бы не испытал на себе щедрость своего лендлорда, да и не единожды за год. Теперь уж все не то… Ну, дело не в этом, сэр. Лучше я вам буду рассказывать свою историю.
Так вот, у нас было все, что только душе угодно. Мы ели, пили и плясали. И молодой господин наш пошел танцевать с Пегги Барри из Бохерин, — это я к тому, о чем только что говорил вам. Хорошенькой парочкой они были тогда, оба молодые, а сейчас уж совсем сгорбились. Да, короче говоря, я, видимо, сильно подвыпил, потому что до сих пор, хоть убейте, не могу вспомнить, как я выбрался оттуда. Хотя выйти-то я оттуда вышел, это уж точно.
Так вот, несмотря на это, я все-таки решил про себя: зайду-ка к Молли Кронохан, знахарке, перемолвиться словечком насчет завороженного теленка. И начал переправляться по камням через баллишинохский брод. Тут я возьми да и заглядись на звезды, да еще перекрестился. Зачем? Но ведь это же было на Благовещенье! Нога у меня поскользнулась, и я кубарем полетел в воду.
«Ну, конец мне! — подумал я. — Сейчас пойду ко дну». И вдруг я поплыл, поплыл, поплыл, из последних сил своих, и сам даже не знаю, как прибился к берегу какого-то необитаемого острова.
Я бродил и бродил, сам не ведая где, пока меня не занесло наконец в большое болото. Так наяривала луна, что было светло, точно днем; она сверкала, как глаза у вашей красотки, — простите, что я заговорил о ней. Я глядел на восток, на запад, на север и на юг — словом, во все стороны, и видел лишь болото, болото и болото. До сих пор не могу понять, как же я туда забрался? Сердце у меня заледенело от страха, так как я был твердо уверен, что найду там свою могилу. Я опустился на камень, который, по счастью, оказался рядом со мной, почесал в затылке и запел сам себе отходную.
Вдруг луна потемнела. Я взглянул вверх и увидел, как нечто словно движется между мною и луной, но что, решить я не мог. Нечто камнем упало вниз и заглянуло мне прямо в лицо. Вот те на, да это оказался орел! Самый обыкновенный орел, какие прилетают из графства Керри. Он поглядел мне в глаза и говорит:
— Ну, как ты тут, Дэниел О’Рурк?
— Очень хорошо, благодарю вас, сэр, — отвечал я. — Надеюсь, и вы тоже, — а сам про себя удивляюсь, как это орел заговорил вдруг по-человечески.
— Что занесло тебя сюда, Дэн? — спрашивает он.
— Да ничего! — отвечаю ему. — Хотел бы я снова очутиться дома целехоньким, вот что!
— А-а, ты хотел бы выбраться с этого острова, не так ли, Дэн?
— Именно так, сэр, — говорю я.
Тут я поднимаюсь и рассказываю ему, как хватил лишнего и свалился в воду, как доплыл до этого острова, забрел в болото и теперь вот не знаю, как из него выбраться.
— Дэн, — говорит он, подумав с минуту, — хотя это и очень нехорошо с твоей стороны — напиваться на Благовещенье, но в общем-то ты парень приличный, непьющий, аккуратно посещаешь мессу и никогда не швыряешь камнями в меня или в моих собратьев, не гоняешься за нами по полям, а поэтому — я к твоим услугам! Садись верхом ко мне на спину да обхвати меня покрепче, а не то свалишься, и я вынесу тебя из этого болота.
— А ваша светлость не смеется надо мной? — говорю я. — Слыханное ли дело, кататься верхом на орле?
— Слово джентльмена! — говорит он, кладя правую лапу себе на грудь. — Я предлагаю серьезно. Так что выбирай: или принимаешь мое предложение, или помирай с голоду здесь в болоте! Да, между прочим, я замечаю, что от твоей тяжести камень уходит в болото.
И это была истинная правда, потому что я и сам заметил, как камень с каждой минутой все больше оседал подо мной. Выбора не оставалось. Я всегда считал, что смелость города берет, о чем и подумал тогда, и сказал:
— Благодарю вас, ваша честь, за такую сердечность. Я принимаю ваше любезное приглашение!
Затем взобрался орлу на спину, крепко обнял его за шею, и орел взмыл в воздух, подобно жаворонку.
Тогда я и не предполагал о ловушке, которую он готовил мне!
Выше, выше и выше, бог знает как высоко залетел он.
— Постойте, — говорю я ему, думая, что он не знает верной дороги к моему дому, конечно, очень вежливо, потому что кто его разберет, ведь я был целиком в его власти. — Сэр, — говорю я, — при всем моем глубочайшем уважении к мудрым взглядам вашей светлости я хотел бы, чтобы вы спустились немного, так как сейчас вы находитесь как раз над моей хижиной и можете меня туда сбросить, за что я буду бесконечно благодарен вашей милости.
— Ай да Дэн! — воскликнул он. — Ты что, за дурака меня считаешь? Погляди-ка вниз на соседнее поле, разве ты не видишь двух людей с ружьями? Это не шуточки, ей-ей, когда тебя вот так возьмут да подстрелят из-за какого-то пьяного болвана, которого тебе пришлось подхватить с холодного камня на болоте.
«Черт бы тебя побрал», — подумал я про себя, но вслух ничего не сказал: что пользы было в этом?
Вот так-то, сэр, а он все продолжал лететь вверх и вверх. Через каждую минуту я снова просил его спуститься вниз, но тщетно.
— Скажите, ради Бога, сэр, куда вы летите? — спросил я его.
— Попридержи-ка свой язык, Дэн, — говорит он мне. — Займись лучше своими делами, а в чужие не вмешивайся!
— Вот те на, я полагаю, это как раз мое дело! — сказал я.
— Помалкивай, Дэн! — крикнул он. И больше я ничего не сказал.
Наконец мы прибыли — вы только представьте себе куда — на самую луну! Сейчас вы уже не можете этого видеть, но тогда, то есть еще в мое время, на боку у луны торчало что-то вроде серпа.
И Дэниел О’Рурк концом своей палки начертил на земле фигуру, похожую на серп.
— Дэн, — сказал орел, — я устал от такого длинного полета. Вот уж не думал, что это так далеко.
— А кто, милостивый государь, — говорю я, — просил вас так далеко залетать? Я, что ли? Не просил я вас разве, не умолял и не упрашивал остановиться еще полчаса назад?
— Теперь говорить об этом поздно, Дэн, — сказал орел. — Я до чертиков устал, а потому слезай-ка с меня! Можешь сесть на луну и ждать, пока я отдышусь.
— Сесть на луну? — говорю я. — Вот на эту маленькую кругленькую штучку? Да я тут же свалюсь с нее и расшибусь в лепешку. Вы просто подлый обманщик, вот вы кто!
— Вовсе нет, Дэн, — говорит он. — Ты можешь крепко ухватиться за этот серп, что торчит сбоку у луны, и тогда не упадешь.
— Нет, не хочу, — говорю я.
— Может, и не хочешь, — говорит он совсем спокойно. — Но если ты не слезешь, мой дружочек, я сам тебя стряхну и дам тебе разок крылом, так что ты живо очутишься на земле и уж костей своих не соберешь, они разлетятся, как росинки по капустным листам ранним утречком.
«Ну и ну, — сказал я себе, — в хорошенькое положение я попал. Зачем только я увязался за ним!»
И, послав в его адрес крепкое словцо — по-ирландски, чтобы он не понял, — я скрепя сердце слез с его спины, ухватился за серп и сел на луну. Ну и холодное это сиденье оказалось, скажу я вам!
После того как он вот таким образом благополучно ссадил меня, он оборачивается ко мне и говорит:
— Доброго утра, Дэниел О’Рурк! Я думаю, теперь мы в расчете! В прошлом году ты разорил мое гнездо (что ж, он сказал сущую правду, только как он узнал об этом, ума не приложу), и за это ты теперь насидишься здесь вволю. Хочешь не хочешь, а будешь торчать здесь на луне, как пугало огородное.
— Значит, все кончено? — говорю я. — Ты что же, так вот меня и оставишь здесь, негодяй? Ах ты, мерзкий, бессердечный ублюдок! Так вот как ты услужил мне! Будь же проклят сам со своим горбатым носом и со всем твоим потомством, подлец!
Но что было толку от этих слов? Он громко расхохотался, расправил свои огромные крылья и исчез, словно молния. Я кричал ему вдогонку: «Остановись!» — но с таким же успехом я мог бы звать и кричать хоть весь век, он бы не откликнулся. Он улетел прочь, и с того самого дня и поныне я его больше не видел, — пусть беда всегда летает вместе с ним!
Я оказался в безвыходном положении, уверяю вас, и в отчаянии рыдал так, что не мог остановиться. Вдруг в самой середине луны открывается дверь, да с таким скрипом, словно ее целый месяц не отворяли, хотя, я думаю, ее просто никогда не смазывали, и выходит из нее… Ну, кто бы вы думали? Лунный человек, я сразу узнал его по волосам.
— Приветствую тебя, Дэниел О’Рурк! — сказал он. — Как дела?
— Очень хорошо, благодарю, ваша честь, — ответил я. — Надеюсь, и у вас тоже.
— Как тебя занесло сюда, Дэн?
Тут я ему рассказал, как хватил лишнего в доме хозяина, как был выброшен на пустынный остров и заблудился в болоте и как мошенник орел обещал меня вынести оттуда, а вместо этого занес вот сюда, на луну.
— Дэн, — говорит лунный человек, когда я кончил, и берет понюшку табаку, — тебе не следует здесь оставаться.
— Уверяю вас, сэр, — говорю ему, — я сюда попал совершенно против своей воли. Как же я теперь назад вернусь?
— Это твое дело, Дэн, — говорит он. — Мое дело сказать тебе, что здесь ты оставаться не должен. Так что выметайся, да поживее!
— Я вам ничего плохого не делаю, — говорю я, — только вот держусь за серп, чтобы не упасть.
— Вот этого ты и не должен делать!
— Ах, простите, сэр, — говорю я, — а нельзя ли мне узнать, большая ли у вас семья? Может, вы дали бы приют бедному путнику? Я полагаю, вас не часто беспокоят такие вот гости, как я. Ведь путь-то сюда не близкий.
— Я живу один, Дэн, — ответил он. — А ты лучше отпусти этот серп!
— Клянусь, сэр, — говорю я, — с вашего разрешения, я не отпущу его! И чем больше вы будете просить, тем крепче я буду держаться. Так я хочу!
— Лучше отпусти, Дэн, — опять говорит он.
— Раз так, мой маленький приятель, — говорю я, измеряя его взглядом с головы до ног, — в нашей сделке будут два условия: вы уходите, если желаете, а я с места не сдвинусь!
— Ну, мы еще посмотрим, как это получится, — сказал лунный человечек и ушел обратно к себе, но, уходя, так хлопнул дверью, что я подумал: сейчас и луна и я вместе с нею рухнем вниз. Было ясно, что он здорово рассердился.
Так вот, я уж внутренне подготовился помериться с ним силами, как тут он снова выходит с острым кухонным ножищем в руках и, не говоря ни слова, ударяет им два раза по ручке серпа, за которую я держался, — клянг! — она разламывается пополам.
— Эй, Дэн, доброго утра! — крикнул этот злобный и подленький старикашка, когда увидел, как я полетел прямо вниз, ухватившись за остаток ручки. — Благодарю за визит! Гладенькой дорожки, Дэниел!
Я не успел ему ответить, так как меня крутило, и вертело, и несло вниз со скоростью гончей собаки.
— О Господи! — воскликнул я. — Хорошенькое это занятие для приличного человека, да еще глухой ночью, если бы кто увидел! Ну и влип я!
Но не успел я выговорить эти слова, как вдруг — взззз! — над моей головой пролетела стая диких гусей, которая направлялась не иначе как с моего заветного болота в Бэллишенафе, а то как бы они узнали меня? Старый гусак, вожак их, обернулся и крикнул мне:
— Это ты, Дэн?
— Я самый, — ответил я, нисколько не удивившись, что он заговорил, потому что к тому времени я уж начал привыкать ко всякой такой чертовщине, а кроме того, с ним мы были старые знакомые.
— С добрым утром, Дэниел О’Рурк, — сказал он. — Как твое здоровье сегодня?
— Прекрасно! — ответил я. — Сердечно благодарю! — а сам тяжко вздохнул, потому что как раз его-то мне и недоставало. — Надеюсь, и твое тоже.
— Я имею в виду твое падение, Дэниел, — продолжал он.
— А-а, ну конечно, — ответил я.
— Откуда это ты несешься так? — спросил гусак. Тут я ему рассказал, как я напился и попал на остров, как заблудился на болоте и как обманщик орел занес меня на луну, а лунный человек выпроводил меня оттуда.
— Я тебя спасу, Дэн, — сказал гусак. — Протяни руку и хватай меня за ногу. Я отнесу тебя домой.
— Твоими бы устами да мед пить! — сказал я, хотя про себя все время думал, что не очень-то доверяю ему.
Но помощи ждать было неоткуда, поэтому я схватил гусака за ногу и полетел вместе с остальными гусями со скоростью ветра. Мы летели, летели и летели, пока не очутились прямо над океаном. Я это сразу понял, потому что справа от себя увидел Ясный Мыс, торчащий из воды.
— Милорд, — сказал я, решив на всякий случай выражаться как можно учтивее, — пожалуйста, летите к земле!
— Что ты, Дэн, — ответил он, — пока это никак невозможно. Ведь мы летим в Аравию.
— В Аравию! — воскликнул я. — Так это же где-то далеко-далеко, в чужих землях. Ах, что вы, мистер Гусь, неужели в вас нет сострадания к бедному человеку?
— Тш-ш, тш-ш ты, глупец, — сказал он, — попридержи-ка свой язык! Уверяю тебя, Аравия очень приличное место и как две капли воды похожа на Западный Карбери, только там чуть побольше песка.
И как раз когда мы с ним переговаривались, на горизонте показалось судно, гонимое ветром, — ну просто заглядишься.
— Послушайте, сэр, — говорю я, — сбросьте меня, пожалуйста, на это судно!
— Но мы находимся не точно над ним, — ответил он, — и, если я тебя сейчас сброшу, ты плюхнешься прямо в воду.
— Нет, что вы, — говорю я, — мне же виднее, оно сейчас точнехонько под нами. Выпустите же меня скорее!
— Выпустить так выпустить, дело твое, — сказал он и разжал лапы.
Увы, он оказался прав! Конечно, я плюхнулся прямо на соленое морское дно. Очутившись на самом дне, я совсем уж было распрощался с жизнью, как вдруг ко мне приблизился кит, почесываясь после ночного сна, заглянул мне в лицо и, не произнося ни единого слова, поднял свой хвост и еще разок окатил меня холодной соленой водой, так что сухого места на мне не осталось. И тут я услышал — причем голос мне показался очень знакомым:
— Вставай ты, пьяный бездельник! Убирайся отсюда!
Я открыл глаза и увидел перед собой мою Джуди с полным ушатом воды, которую она выливала на меня.
Дело в том, что, хотя в общем Джуди была хорошая жена — дай Бог ей доброго здоровья, — она совершенно не выносила, когда я напивался, и тут уж давала волю рукам.
— Подымайся-ка! — сказала она опять. — Худшего места ты не мог себе найти во всем приходе? Ишь разлегся под самыми стенами старой башни пака! Могу представить, как спокойненько ты отдохнул тут!
Что и говорить, разве я отдыхал? Все эти орлы, и лунные человечки, и перелетные гуси, и киты, которые переносили меня через болота, заносили на луну и сбрасывали оттуда на соленое морское дно, чуть с ума меня не свели.
Но теперь я твердо знал: что бы ни случилось, я уже никогда не лягу отдыхать на дурное место.