Суэсиро

Суэсиро

«Записи о трёхлетней войне в краю Осю»

Чтобы воодушевить воинов [во время осады крепости Канэдзава], военачальник определил «Места храбрецов» и «Места трусов». Каждый день он решал, кто доблестно сражался, и усаживал их на «Места храбрецов», а тех, кто трусил, — определял на «Места трусливых». Чтобы не попасть на «Место трусливых», все сражались отчаянно, но мало кто заслужил занимать «Места храбрецов». Коси-но Такигути Суэката ни разу не оказывался на «Месте трусливых», и все хвалили его и восхищались. Суэката был из воинов Ёсимицу.
Из прославленных же воинов военачальника в этих боях отличились трусостью пятеро, и о них даже сложили стих:

Чтоб не слышать
Свиста стрел,
Зажимают уши
Храбрецы:
Кисити, Такасиро,
Кудодзо,
Коси-но Такигути,
Суэсиро

Суэсиро — это Суэвари Сиро Корэхиро.
…Суэвари Сиро Корэхиро очень стыдился того, что о его трусости сложили стихи, и сказал:
— Сегодня решится, кто трус, а кто храбрец! — съел гору риса с сакэ и вышел на бой. Как и говорил, выехал вперёд — тут же стрела попала ему в шею, и он погиб. Из разрубленной стрелой шеи полез съеденный им рис, ничуть не изменившийся. Не было таких, кто не насмехался б над ним. А военачальник, услышав об этом, опечалился и сказал:
— Когда человек, не имеющий мужества, вдруг решит проявит храбрость и выедет на бой — непременно с ним такое случится! Съеденная еда у него в живот не идёт, а застревает в глотке. Он всё-таки трусил!

Тамэтомо

Тамэтомо

«Повесть о смуте годов Хоген»

Людей у государя-инока не хватало, а потому, перебравшись во дворец Сиракава, он тем же вечером призвал к себе Судью с Шестого проспекта Тамэёси, но тот, хоть раньше и говорил, что непременно явится, вдруг вроде бы передумал и выказывал нерешительность. Тогда князь Норинага отправился к Тамэёси в его усадьбу на перекрёстке Шестого проспекта и Хорикава, чтобы привести его, и Судья сказал ему:
— Я, Тамэёси, хоть и охранял государя с давних пор, сам лишь дважды участвовал в настоящем деле. Один раз, когда мне было четырнадцать лет, когда убили Ёсиакиру, а мой дядя, правитель Мино Ёсицуна стал государевым врагом и оборонялся на горе Кога в земле Оми, мне приказали выбить его оттуда. Во исполнение высочайшего повеления я напал, войско его разбежалось, сыновья — покончили с собой, а сам Ёсицуна принял постриг и тем лишил себя звания воина, я захватил
его и привёл. Другой раз был, когда мне исполнилось восемнадцать. Братия Южной столицы напала на Святую гору Хиэй, тогда я поднял десяток тысяч воинов, по высочайшему повелению поспешил на гору Курико и заставил их повернуть вспять. Вот эти два дела. А в прочих случаях, во время бесчинств в разных землях и разных местах, на усмирение я посылал подчинённых, и потому на пути сражений особого опыта я не имею и ничего советовать не могу. В Японии и раньше и сейчас множество тех, кто владеет луком и стрелами и искусен с рубящим оружием, но лучше других — мои сыновья. Из них наследник мой, Ёситомо, пока рос в землях Бандо, в совершенстве превзошёл путь лука и стрел, и кроме того, те, что ему служат, — все сплошь воины из края Канто. Он ныне призван во дворец и охраняет государя. Есть у меня множество других сыновей, но ни одного такого, чтоб можно было назначить военачальником. А ещё есть восьмой сын, Тамэтомо, что вырос в Девяти землях и не совсем несведущ на пути лука и стрел. В этом году ему сравнялось семнадцать-восемнадцать, он смел и силён, и хвалится: «Не уступлю и самому Ёситомо!» Этот Тамэтомо — прирождённый стрелок, левая рука, что держит лук, у него на четыре суна длиннее правой, к тому же и лук больше обычного, и стрелы у него не в пример длиннее, чем у других. Был он буйного нрава, а потому оставил я его жить в Отонасигавара в земле Бунго, что в краю Цукуси, под присмотром наместника земли Овари Иэто. Там он решил подчинить тех, кто не выполнял распоряжения властей. В десятую луну, когда ему было тринадцать, он начал сражаться, к третьей луне того года, когда ему исполнилось пятнадцать, он уже побывал больше чем в двадцати больших битвах, и в умении взять крепость или одержать победу над врагом ему не было равных. Ныне уж шесть лет тому, как за три года он усмирил Девять земель и без приказа свыше стал военачальником, усмиряющим злодеев. Но из-за буйного нрава Тамэтомо нынче я, Тамэёси, лишился должности. Это как раз так совпало с нынешними событиями. Назначьте командовать Тамэтомо вместо меня. Призовите его и назначьте военачальником, усмиряющим злодеев…
— Поезжайте к государю-иноку, сами ему обо всём расскажете. Разве можно отговариваться, когда призывает государь! — так подначивал [князь Норинага] его, и тот, сказав: «Да, и правда, непочтительно это!» — с сыновьями отправился к государю-иноку. Под его рукой тогда было шестеро сыновей — четвёртый сын, младший военачальник Левой привратной стражи Сиро Ёриката, пятый сын, чиновник Ведомства упорядочений и установлений Ёринака, шестой сын, Тамэмунэ, седьмой сын, Тамэнари, восьмой сын, Тамэтомо, и девятый сын, Тамэнака. Вот с этими шестью сыновьями он и прибыл в Сиракава. Читать далее

Камакура-но Гонгоро Кагэмаса

Камакура-но Гонгоро Кагэмаса

«Записи о трёхлетней войне в краю Осю»

Был человек, которого звали Камакура-но Гонгоро Кагэмаса из земли Сагами. Предки его были прославленными воинами. Лет ему было всего шестнадцать, и вот когда он сражался в жестоком бою, не жалея жизни своей, боевая стрела поразила его в правый глаз. Прошла она через кость черепа и застряла в пластине шлема. Он отломил её, поскакал вперёд, пустил стрелу в ответ — и сразил врага. После этого он отступил в тыл, снял шлем, доложил: «Кагэмаса ранен!», и повалился навзничь.
Был ещё воин из той же земли, по имени Миура-но Хэйтаро Тамэцуги. Он тоже был из прославленных воинов. Чтобы вытащить стрелу, застрявшую в черепе Кагэмасы, он наступил ему на голову и тянул, а Кагэмаса лёжа обнажил меч, ухватился за пластины доспеха Тамэцуги, попытался его пронзить снизу вверх. Тамэцуги изумился: «Что это с тобой? Что ты делаешь?» — а Кагэмаса отвечал: «Погибнуть от стрел — желанный удел для воина. Можно ль стерпеть, если ещё живому наступают на лицо? Я и подумал, что ты из вражеских воинов, и хотел погибнуть в бою!» Тамэцуги растерялся и не знал, что и сказать. Зажал он голову Кагэмасы коленями и вытащил стрелу. Многие люди это видели и слышали. Сравнится ль кто в храбрости с Кагэмасой?

Голод в крепости Канэдзава

Голод в крепости Канэдзава

«Записи о трёхлетней войне в краю Осю»

В крепости Канэдзава начался голод, и из ворот крепости выпустили женщин низкого звания и детей. Осаждающие войска расступились и пропустили их. В крепости видели это, обрадовались и выпустили ещё больше. Хидэтакэ сказал военачальнику:
— Всем низкородным женщинам и детям, что вышли, нужно отрубить головы!
Военачальник спросил, зачем это нужно. Хидэхира отвечал:
— Если убить их на виду тех, что в крепости — оставшиеся уже наружу не пойдут. А значит, припасы у них быстрее выйдут. Снег пойдёт не днём, так к вечеру. Нужно делать всё, чтоб крепость взять пусть хоть на час раньше. А эти женщины с детьми — они ведь любимые жёны и дети. Пока они в крепости — не будет такого, чтоб мужья ели, а жён и детей морили голодом, так что голодать начнут все в одно время, и припасы у них закончатся быстрее!
Военачальник, услышав это, сказал:
— Верно говоришь! — и всех покинувших крепость убили на глазах у осаждённых. Те, увидев это, закрыли ворота, и из крепости больше никто не появлялся.

О том как Первый государь-инок отправился в паломничество в Кумано

О том как Первый государь-инок отправился в паломничество в Кумано, а так же о предсказании божества

«Повесть о смуте годов Хоген»

Зимой второго года Кюдзю Первый государь-инок направился в паломничество в Кумано. Когда он проводил ночь перед храмом Утверждения Истины — Сёдзёдэн, то в середине ночи дверь святилища открылась, и оттуда показалась чья-то белая, прекрасная видом небольшая левая рука, трижды поманила, и послышался голос: «Эй! Эй!» — таково было знамение божества, явившееся ему во сне. В великом смятении государь рассказал о том проводнику-ямабуси и приказал ему:
— Здесь должна быть хорошая прорицательница. Призови её, и пусть растолкует она божественную волю! — и тогда призвали жрицу-прорицательницу по прозванию Ивака-но ита, что была родом из земли Мимасака — лучшую жрицу в этих горах.
— Произошло странное дело. Сотвори гадание! — распорядился государь, и тут же, в час Тигра (около 4 утра), она начала призывать божество-гонгэн, но вот перевалило за полдень, а божество всё не снисходило на неё. Время шло, все с волнением взирали на неё — и вот в какой-то миг наконец-то дух божества снизошёл на жрицу. Прорицательница повернулась лицом к государю и произнесла стих-пророчество:

В пригоршню
Воды набери —
Отраженье луны
Есть в ней, иль нет его?
Так же зыбок и мир наш

Сказала так, подняла левую руку, трижды поманила и позвала: «Эй! Эй!»
«Воистину, это — слова божества!» — подумал государь-инок, тут же покинул своё почётное место и сложил в молитве руки перед собой:
— Об одном хочу спросить — что мне теперь делать? — спросил он.
— В будущем году непременно упокоишься. А после того в мире всё перевернётся! — такое было дано ему прорицание.
Государь, а за ним и пребывавшие там сановники и придворные проливали слёзы, вопрошая:
— А когда именно в будущем году? — а жрица рекла:

Лето пройдёт
И веер отложат —
Или раньше
Лягут на землю
Осенние росы?

— Значит, в конце лета или в начале осени! — молвил государь. Сановники и придворные в слезах уговаривали его:
— Что-нибудь можно придумать, чтобы избежать этого и продлить вашу жизнь!
Но он отвечал:
— Всякой жизни положен предел, обусловленный кармой прошлых рождений. Я тут ничего изменить не в силах!
Когда он сказал это, божество наконец-то покинуло жрицу.
В сердце государя поселилась печаль, и возвращение во дворец прошло в унынии.

Колокол из дворца Дракона

Колокол из дворца Дракона

Японская легенда

Случилось это очень-очень давно. Висел на звоннице в храме Сэннэндзи, что в Симоносэки, огромный колокол. Звон его разносился далеко по округе и всегда радовал людей. Каждое утро в один и тот же час ударял звонарь по колоколу.
— Ну вот, — говорили крестьяне, — это звонит колокол храма Сэннэндзи. Значит, пора нам в поле отправляться.
И каждый вечер узнавали люди время по удару большого колокола.
— Слышите? — спрашивали они друг друга. — Уже прозвенел колокол. Надо бы домой возвращаться.
Так и жили люди в тех местах: по удару колокола.
Но однажды случилось вот что. Вышли крестьяне на поля, работают, рук не покладая, вдруг слышат — звонит большой колокол храма Сэннэндзи.
Удивились крестьяне:
— Не время еще нашему колоколу звонить. Может, беда какая стряслась?
Услыхал звон колокола и сам настоятель храма. Очень его это рассердило: «Что за непорядок такой! — подумал он. — Кто посмел в такой час в колокол ударить?!». Вышел настоятель из храма, на звонницу глянул, да так и остолбенел: колокол звенит, а звонаря-то и рядом нет!
— Вот невидаль! — всплеснул руками настоятель. — Где ж это видано, чтоб колокола сами по себе звонили?
Начались с того дня в храме Сэннэндзи настоящие чудеса. Чуть вечер настанет, поднимется на звоннице ветерок, а как полночь наступит, загудит колокол, да на всю округу как забьет: гон!гон!гон!
Стали люди замечать, что особенно громко звучит он во время дождя или шторма.
«Неспроста все это», — думали они. Но что делать — не знали.
А тем временем от колокола в той деревне совсем житья не стало. Бьет всю ночь напролет, хоть уши затыкай. Натянут себе крестьяне одеяла на голову, а уснуть все равно не могут. И чем бы все это кончилось — неизвестно, если б не явилась однажды ночью к настоятелю красивая девушка. Вошла она неслышно в храм, у изголовья встала и говорит:
— Прислал меня к тебе Повелитель морской из самого Дворца дракона. Очень ему хочется колокол с твоей звонницы иметь. Прикажи его к нам во дворец отправить, а не то большая беда придет — разлетится твой храм, да и колокол впридачу, вдребезги!
Сказала так, и в тот же миг в струйку дыма превратилась.
Поплыл тот дымок над морем и исчез.
На следующее утро позвал настоятель крестьян, стали они совет держать.
— Раз Повелитель морской из Дворца дракона требует колокол ему отдать, так и сделаем, — решили крестьяне. — А не то он нас со свету сживет. Только как мы колокол со звонницы снимем и на берег морской отнесем?
Думали они, думали, и решили сетку сплести самую прочную, из женских волос. Собрали по деревне волосы — кто прядь отдал, кто две, и сплели за две ночи большую сеть.
И надо же: ни в первую ночь, ни во вторую не бил больше колокол.
На третий день поутру собрались крестьяне перед храмом. Самых сильных позвали, чтоб колокол вниз спустить могли. Вышел из храма и настоятель. Только собрались люди за дело приниматься, слышат — заскрипело что-то на звоннице. Головы подняли, да так и обомлели: пошатнулся колокол, вздохнул вроде, да сам вниз спускаться стал. Идет — с бока на бок переваливается. На каменные ступени осторожно так ступает! А их-то без малого сотня будет!
Спустился колокол, сетку с себя стряхнул, да по деревне зашагал. А как к холму подошел, постоял, отдышался, да по крутой тропинке вверх забираться стал. Так до берега моря и дошел. Остановился у самой воды, как вкопанный, а дальше — ни с места.
Подбежали крестьяне, думать стали, как же теперь колокол в воду опустить.
— Позовите скорее Матагоро, — кричат. — Он в нашей деревне самый сильный!
Прибежал Матагоро, а с ним и все силачи деревенские. Подхватили они колокол и стали его в воду толкать. Долго они колокол в море тянули, пока, наконец, он на дно морское не ушел.
Посмотрел Матагоро: а у него в руках колоколово ухо осталось — так тянули, что оторвали.
Сказывают, что с тех пор потекла в деревне спокойная жизнь, а настоятелю храма тайны великие открылись. Научился он угадывать время штормов и тайфунов, приливов и отливов, нередко рыбакам помогал и урожай от непогоды спасал.
А для храма новый колокол отлили — ничуть не хуже прежнего. А наверх ему ухо от старого приделали, чтоб не забывали люди о колоколе из Дворца дракона.

Притча о великом мастере Идзуми Миямото Мусаси

Притча о великом мастере Идзуми Миямото Мусаси

Японская притча

Путешествуя, Мусаси забрел на постоялый двор. Усевшись в углу, он положил рядом меч и заказал обед. Вскоре в комнату ввалилась подвыпившая компания. Пришельцы были с ног до головы увешаны оружием и выглядели разбойниками с большой дороги. Приметив одинокого посетителя и его великолепный меч в драгоценных ножнах, бродяги сбились в кучу и принялись шептаться. Тогда Мусаси спокойно взял палочки для еды и четырьмя уверенными движениями поймал четырех жужжавших над столиком мух. Бродяги, видевшие эту сцену, бросились наутек, отвешивая низкие поклоны.

Рука судьбы

Рука судьбы

Японская притча

Великий японский воитель Нобунага решил однажды атаковать врага, который десятикратно превосходил числом солдат. Он знал, что победит, но солдаты его уверены не были. В дороге он остановился у синтоистского храма и сказал:
– Когда я выйду из храма, то брошу монету. Выпадет герб – мы победим, выпадет цифра – проиграем сражение.
Нобунага вошел в храм и стал безмолвно молиться. Затем, выйдя из храма, бросил монету. Выпал герб. Солдаты так неистово ринулись в бой, что легко одолели врага.
– Ничего не изменить, когда действует рука судьбы, – сказал ему адъютант после сражения.
– Верно, не изменить, – подтвердил Нобунага, показывая ему поддельную монету с двумя гербами на обеих сторонах.

Легенда о 47 ронинах

Легенда о 47 ронинах

Японская легенда, по книге лорда Алджернона Митфорда

В уютном уголке среди священных деревьев в Таканаве, предместье Эдо, прячется Сэнгакудзи, или храм Родникового Холма, прославленный по всем краям страны своим кладбищем, где находятся могилы сорока семи ронинов, оставивших след в истории Японии, героев японской драмы. Легенду об их подвиге я и собираюсь поведать вам.
С левой стороны от основного двора храма находится часовня, увенчанная золоченой фигурой Каннон, богини милосердия, в которой хранятся сорок семь статуй самураев и статуя их господина, которого они так сильно любили. Статуи вырезаны из дерева, лица раскрашены, а облачение выполнено из дорогого лакового дерева. Как произведения искусства они, несомненно, обладают большими достоинствами, олицетворяя героический поступок, статуи удивительно похожи на живых людей, каждый одухотворен и вооружен своим излюбленным оружием. Некоторые – почтенные люди с жидкими седыми волосами (одному семьдесят семь лет), другие – шестнадцатилетние юноши. Рядом с пагодой со стороны дорожки, ведущей на верх холма, есть небольшой колодец с чистой водой, огороженный и обсаженный мелким папоротником, с табличкой, на которой имеется надпись, поясняющая, что «в этом колодце была омыта голова; мыть руки и ноги здесь запрещается».
Чуть дальше – прилавок, за которым бедный старик зарабатывает жалкие гроши продажей книг, картинок и медалей, увековечивающих верность сорока семи, а еще выше, в тени рощицы из величавых деревьев, находится аккуратное огороженное место, поддерживаемое в порядке, как гласит табличка, добровольными пожертвованиями, вокруг которого располагаются сорок восемь небольших могильных камней, каждый украшен вечнозелеными растениями, каждый с жертвенной водой и благовониями для успокоения духов умерших. Ронинов было сорок семь, могильных (мемориальных) камней – сорок восемь, и легенда о сорок восьмом характерна для представления японцев о чести. Почти касаясь ограды захоронения, находится несколько более внушительный мемориальный камень дорин-то, под которым лежит господин, за смерть которого праведно отомстили его приближенные.
А теперь приступим к повествованию. Читать далее

Правитель-инок и оборотни-тэнгу

Правитель-инок и оборотни-тэнгу

Японская легенда из «Повести о доме Тайра»

С той самой поры, как столицу перенесли в Фукухару, людям Тайра снились дурные сны, неспокойно стало у них на сердце, и много странного случилось в то время. Однажды ночью в опочивальню Правителя-инока внезапно просунулась огромная, чуть ли не во весь покой, рожа и в упор воззрилась на князя. Но Правитель-инок, ничуть не дрогнув, устремил на нее суровый взор, и привидение исчезло. Или еще: Дворец на Холме был построен совсем недавно, вокруг вовсе не было больших деревьев, но как-то раз, ночью, внезапно раздался громкий треск, будто рухнуло огромное дерево, и вслед за тем послышался оглушительный хохот, как если бы разом смеялось человек двадцать, а то и тридцать! Читать далее