Лиса выдает любовников

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Старуха — торговка цветами рассказывала:
«Был в столице один дом, стоявший поблизости от заброшенного сада. В саду том издавна водилось множество лис.
Одна красавица, перелезая через невысокую стену, ходила туда на свидания со своим возлюбленным, юношей, жившим по соседству. Боясь, как бы люди не узнали об их связи, она вначале назвалась ему чужим именем, а потом, увидев, что он все больше привязывается к ней и уже не бросит, выдала себя за лису-оборотня из этого сада. Увлеченный ее красотой, юноша, конечно, не отверг красавицу.
Прошло уже много времени, как вдруг с крыши дома этой красавицы посыпалась черепица и послышалась брань:
— Я давно уже живу в этом саду, у меня там дети бегают, кирпичами бросаются, соседи жалуются, что их беспокоят, до развратных ли мне развлечений? Да как же ты посмела на меня клеветать?
И тут все узнали об этой истории.»
Вот уж поистине чудеса! Завлекая мужчин, лиса обычно выдает себя за женщину, а тут женщина выдала себя за лису.
В искусстве обольщения она оказалась посильнее лисы, но лиса-то оказалась куда добродетельнее!

Чтобы схватить разбойников, надо прежде схватить главаря

Китайская легенда из «Тридцати шести стратагем»

Чтобы развязать твердый узел,
Отдели сначала главаря,
А потом все само распустится.

Толкование:
Если одержал победу, нужно забирать все, что можно забрать.
Взять маленькую добычу и пройти мимо большой — это дело выгодное для простых воинов, обременительное для командиров и опасное для предводителя всего войска.
Одержать победу, не развязав твердый узел и не схватив предводителя, означает «позволить тигру уйти в горы».
Как захватить предводителя: не обращать внимания на знамена и штандарты, а следить за тем, откуда идут команды, определяющие движения войск.

В годы восстания Ань Лушаня против императора династии Тан (середина VIII в.) танский военачальник Чжан Сюнь вступил в сражение со сподвижником Ань Лушаня Инь Цзыци. Чжан Сюнь успешно атаковал неприятеля, но не достиг окончательной победы. Он хотел убить предводителя мятежников, но не мог опознать его в толпе воинов. Тогда он приказал своим воинам вместо настоящих стрел стрелять стеблями травы. Мятежники, в которых попадали эти безобидные стрелы, решили, что у Чжан Сюня иссяк запас стрел, и все разом поспешили к одному человеку, явно их предводителю, которому они хотели сообщить эту радостную весть. Чжан Сюнь тотчас приказал своему лучшему лучнику выпустить в Инь Цзыци настоящую стрелу. Стрела угодила главарю мятежников прямо в левый глаз, и тот сразу же прекратил битву, признав свое поражение.

В поэме знаменитого китайского поэта Ду Фу (VIII в.), посвященной походу танского войска на Запад, есть такие строки:

«Когда натягиваешь лук —
Тугой должна быть тетива.
Должна быть длинной стрела,
Что в битву послана людьми.
Когда стреляешь по врагу —
Бей по коню его сперва.
И если в плен берешь солдат —
Сперва их князя в плен возьми…»

Хождение Ли Цина в загробный мир

Из «Преданий об услышанных мольбах» Ван Янь-Сю

Ли Цин был уроженцем Юйцяня, что в округе Усин. Он служил военным советником при начальнике военного приказа Хуань Вэне. На службе он заболел и по возвращении домой скончался. Он долго был мертв, а затем ожил и рассказал следующее.
Вначале появились глашатаи с хоругвями и призвали Цина:
— Ваш господин желает Вас видеть!
Цин подумал, что это Хуань Вэнь желает его видеть. Он встал, облачился в парадное платье и вышел. За деревьями он увидел бамбуковый экипаж и сел в него. Двое посыльных помчали его стремглав. Цин прибыл к красным воротам и увидел Юань Цзуна. К тому времени Цзун был уже тридцать лет как мертв. Он спросил Цина:
— Давно ли Вы, сударь, прибыли? Как там моя семья?
Цин отвечал, что семья Цзуна очень бедствует. Цзун стал лить слезы.
— А как там мои сыновья и внуки? — спросил он.
— Все они живы, — отвечал Цин.
— Если мне удастся Вас освободить, Вы позаботитесь о моей семье? — снова спросил Цзун.
— Если Вы это сделаете, я отплачу Вам великим милосердием, — отвечал Цин.
— Праведник Сэн-да — важный сановник, и его здесь очень почитают. Я обращусь к нему с настоятельной просьбой, — сказал Цзун и вошел в красные ворота. Он долго не появлялся. Наконец вышел посыльный и сказал:
— Перед Вами ворота четырехъярусного монастыря, возведенного на государственные средства. Сэн-да приходит сюда рано поутру на поклонение Будде. Тогда Вы и попросите его о снисхождении.
Цин вошел в монастырь и увидел некоего шрамана. Тот сказал:
— Ты был моим учеником семью перерождениями ранее. В продолжение семи перерождений, прошедших с принятия тобою благословения, ты был поглощен мирскими радостями. Ты отвратился от истины и устремился ко лжи! Ты совершил тяжкие преступления! Теперь тебя облегчит только раскаяние! Преподобный выйдет завтра, и я помогу тебе.
Цин вернулся в экипаж. Ночь была холодная, и он весь продрог. На рассвете ворота открылись: это в монастырь пришел Сэн-да. Цин последовал за ним, отбивая поклоны. Сэн-да молвил:
— Ты должен вновь обратить свое сердце к добру: вверить свою жизнь Будде, отдаться на волю его закона и довериться монахам-бхикшу! Когда примешь три эти посвящения, можешь не опасаться безвременной кончины. Тех, кто лелеет учение Будды, минуют страдания и невзгоды!
Цин сей же час принял от Сэн-да благословение. Он увидел того шрамана, с которым встречался накануне. Шрамана стал на колени перед Сэн-да и принялся просить за Цина:
— Этот человек был моим учеником в одном из прошлых перерождений. Он забыл истину и утратил Закон, за что и принял муки. Ему предначертано судьбой принять ныне посвящение! Я желал бы передать его на Ваше милостивое попечение.
— То, что этот человек был прежде благочестив, облегчает его спасение, — молвил Сэн-да и прошел через красные ворота.
Тотчас появился посыльный и возгласил:
— Советник Ли может удалиться!
Вслед за посыльным вышел Цзун и вынес какую-то темную бамбуковую палку, приказав Цину закрыть глаза и сесть на палку верхом. Цин сделал, как ему было велено, и вдруг оказался у ворот дома.
Из дома доносились громкие рыдания. Односельчане заполнили всю гостиную залу. Как ни хотел Цин пройти внутрь, ничего не получалось. Случилось так, что тем временем принесли доски, закупленные для изготовления гроба: все домашние и гости вышли на улицу поглядеть. Труп оставался лежать в зале. Цин прошел в залу и приблизился к трупу. Он знал, что тело уже оплакали, и втайне сожалел, что вернулся. Возвратившиеся с улицы люди подтолкнули его сзади… и в тот же миг он слился с тотчас ожившим телом.
Цин сразу же взял на собственное попечение семью Цзуна, отделив для нее помещение в своем доме. Он всего себя посвятил Трем драгоценностям (Будде, его учению и общине), истово верил в учение Будды, став его благодарным учеником.

Дух женщины в кабинете

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Дед мой, достопочтенный господин Чжан Сюэ-фэн, был человеком высокой нравственной чистоты. В кабинете его столы и тушечницы были изысканно строги, книги, картины — все находилось в строгом порядке. Двери он держал на запоре и впускал только близких. (А во дворике, куда выходили окна кабинета, пышно цвели деревья и цветы, зеленел мох.)
Слуги без особого на то распоряжения не решались туда и ногой ступить.
Моему дяде, достопочтенному господину Цзян-тину, в то время было лет одиннадцать или двенадцать. Дождавшись, когда дед ушел как-то из дому, он самовольно пробрался во дворик подышать свежим воздухом среди деревьев. Вдруг ему показалось, что в кабинете кто-то ходит. Решив, что дед вернулся домой раньше времени, он тихонько подкрался к окну и заглянул в комнату.
В бамбуковом кресле сидела женщина, нарумяненная и напудренная, как на картине. Напротив кресла было большое квадратное зеркало высотой примерно в пять чи, и отражалась в этом зеркале лиса. Мальчик испугался так, что пошевелиться не мог, и остался у окна словно прикованный.
Неожиданно женщина заметила свое изображение, встала, подышала на зеркало, и оно словно покрылось туманом, затем она вернулась на прежнее место. Через некоторое время следы ее дыхания стали исчезать с зеркала, и в нем снова отразилось ее изображение, но теперь уже в виде красавицы женщины. Боясь, что она заметит его, мальчик, крадучись, убежал. Впоследствии он сам рассказывал об этом моему отцу, достопочтенному господину из Яоани.
Достопочтенный господин из Яоани, излагая внукам раздел книги «Великое учение», в котором шла речь о самоусовершенствовании личности, привел в пример эту историю.
— Чистое зеркало, — сказал он, — пусто, поэтому вещи не могут в нем спрятать свое изображение. Однако когда оно потускнело от дыхания нечисти, то истинный облик в нем уже не отражался. Личное чувство ведет к пристрастию, а может быть, и в прошлом было что-то, что теперь служит преградой на пути к совершенству.
И еще он добавил:
— И не только личные чувства, но и забота об общем благе тоже может служить преградой добродетели. Благородный муж, посвятивший себя воспитанию людей, если и даст подлым людишкам возможность обойти себя, то все-таки в конце концов отринет их, порвет самые крепкие узы и отличит истину от лжи. Некогда Бао Сяо-су делал вид, что злоупотребляет властью и полностью полагается на показания арестованных, а на самом деле совсем на них не полагался; так и с этим затуманенным нечистью зеркалом. Поэтому, чтобы сердце было искренним, а помыслы честными, стремясь к знаниям, сначала надо постичь сущность вещей.

Бросить кирпич, чтобы заполучить яшму

Китайская легенда из «Тридцати шести стратагем»

Обменять одну вещь
На другую, того же рода,
Но разной ценности,
И получить большую выгоду.

Толкование:
Способов совершить выгодный обмен существует великое множество, но лучший из них — выдать поддельное за подлинное, придав ему тот же вид и так возбудив в людях желание обладать этим.
Заманивать неприятеля взмахами флагов, боем боевых барабанов и гонгов — значит выдавать поддельное за подлинное.
Завлекать неприятеля, выставляя против него старых и малых или оставляя ему свои запасы продовольствия — значит обменивать то, что ценится дешево, на то, что ценится дорого.

В конце эпохи Борющихся царств правитель государства Цинь задумал напасть на царство Ци, но опасался союза Ци с царством Чу. Тогда он послал своего советника Чжан И в Чу с предложением передать чусцам большую территорию в обмен на военный союз с Цинь. Правитель Чу поверил Чжан И. Он пообещал не нападать на Ци. В результате союзнические отношения между Ци и Чу прервались. Однако правитель Цинь вовсе не спешил выполнять свое обещание. В ответ на требования чуского царя передать ему обещанную область Чжан И ответил, что имел в виду лишь крохотный удел, которым он владел сам. В гневе царь Чу пошел войной на Цинь, но потерпел поражение. С тех пор Чу растеряло всех своих союзников.
В этой истории «кирпичом» было лживое обещание дара, а «яшмой» — изоляция Чу, которая привела к резкому усилению Цинь.

Рассказывают, что когда поэт эпохи Тан Чжао Гу приехал в город Сучжоу, местный поэт Чан Цзянь решил выманить у него несколько стихотворных строк. Предвидя, что Чжао Гу посетит сучжоуский храм Линъяньсы — одну из самых знаменитых достопримечательностей города, — он начертал на скале перед храмом два стиха, составленных намеренно неуклюже. Когда Чжао Гу посетил храм, он действительно был весьма смущен столь неискусными надписями и добавил к ним еще по две строки. В результате получились очень изящные стихи. Поступок Чан Цзяня остался в народной памяти как классический образец применения стратагемы «Бросить кирпич, чтобы заполучить яшму».

Примечание: этот рассказ едва ли соответствует действительности, поскольку Чжао Гу жил на сто лет позже Чан Цзяня.

У китайского поэта-мусульманина Гуань Юньши (XIV в.) есть стихотворение о влюбленной паре, в котором имеются такие слова:
«Я вижу, что он все время глядит на меня.
Это мне очень приятно.
Я бросаю ему кирпич, чтобы получить яшму.
Из его печали я хочу получить свое счастье…»

В эпоху правления династии Тан жил дзэн-буддийский наставник по имени Цуншэнь. Однажды он собрал всех своих послушников и обратился к ним с такими словами:
«Сегодня я отвечу на ваши вопросы. Кто проник глубже всех в истину Будды, пусть выйдет вперед».
Только один молодой послушник, который очень высоко ценил свои скромные познания, вышел вперед и поклонился. Цуншэнь улыбнулся и сказал:
«Я-то думал, что бросаю кирпич, чтобы получить яшму, а на самом деле получаю только необожженный кирпич!»

Целомудрие Бхикшуни

Из «Преданий об услышанных мольбах» Ван Янь-Сю

Начальник военного приказа Хуань Вэнь на склоне лет всецело предался учению Будды, подносил дары монахам и монахиням. Как-то раз к нему из дальних мест пришла бхикшуни, имя которой неизвестно. От имени всех монахинь она удостоила Вэня званием благотворителя. Своим поведением бхикшуни выказала необычайные дарования, и Вэнь почел за честь принять ее у себя. Бхикшуни пожелала прежде помыться. Вэня обуял соблазн, и он стал за ней подсматривать. Он видел, как она разделась, затем схватила нож, вспорола живот, выпростала утробу, а вслед за этим отрезала себе голову и отсекла конечности. Вэнь испугался и отпрянул, а бхикшуни вышла из умывальни цела и невредима. Вэнь спросил, что это было, и бхикшуни отвечала:
— Если бы Вы, господин, посягнули на меня, казнь надо мной свершилась бы!
Еще когда намерение Вэня только зрело, она все поняла и огорчилась. Из боязни нарушить обеты бхикшуни она вот так и оберегла целомудрие. Она все это рассказала и ушла.
Где бхикшуни была потом — неизвестно.

Духи и яшмовая подвеска

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Покойная тетка моего отца рассказывала:
«Когда умер Цао Хуа-чунь, его домашние положили ему в гроб яшмовую подвеску, пожалованную ему императором прежней династии Мин. Прошло несколько лет, и вдруг перед его могилой увидели белую змею. Потом заметили, что гроб источила вода.
В тот день, когда останки перенесли в другое место, увидели, что все драгоценности целы, но яшмовая подвеска пропала. А на теле змеи узоры были расположены точь-в-точь как на той подвеске.
Ну не наглость ли это со стороны духов так изменить яшму?»

Если хочешь схватить, прежде дай отойти

Китайская легенда из «Тридцати шести стратагем»

Теснимый противник будет еще сражаться.
Противник, имеющий пути для бегства, сражаться не будет.
Нужно преследовать его, не давая ему передышки,
Но и не тесня его чрезмерно.
Когда силы противника иссякнут,
Его воля сражаться исчезнет.
Когда же вражеская армия рассеется,
Ее можно пленить, даже не замочив в крови оружие.

В эпоху Троецарствия (первая половина III в.) правитель северного царства Вэй уговорил вождя варварских племен Юго-запада Мэнхо поднять мятеж против главного соперника Вэй — западного царства Шу-Хань. Знаменитый полководец Шу Чжугэ Лян выступил против Мэнхо, но поставил своей целью овладеть не просто землями, но самим сердцем южных варваров. Сначала он поодиночке разбил союзников Мэнхо, но вместо того, чтобы казнить мятежников, великодушно отпустил их на свободу. Затем он взял в плен самого Мэнхо, но отпустил и его. Мэнхо вновь начал военные действия против Чжугэ Ляна, снова попал в плен и снова был отпущен.
Так продолжалось до семи раз. Чжугэ Лян прощал Мэнхо даже тогда, когда сподвижники мятежного вождя сами приводили его к нему связанным.
Наконец, после того, как Мэнхо был взят в плен седьмой раз, он раскаялся в содеянном и поклялся Чжугэ Ляну в вечной покорности. С тех пор на южных рубежах царства Шу-Хань царил мир.

Гуаньшиинь спасает от плена

Из «Преданий об услышанных мольбах» Ван Янь-Сю

Доу Чжуань был уроженцем округа Хэнэй. В годы под девизом правления Вечный мир (345—356) наместником в Бинчжоу был Гао Чан, а в Цзинчжоу — Люй Ху.
Между подчиненными им войсками происходили стычки. Чжуань был на службе у Гао Чана офицером. Войска Люй Ху совершили стремительный набег на противника: в плен были захвачены Чжуань и еще шесть-семь воинов. Их схватили и бросили в узилище, заковали в самые тяжкие оковы, намереваясь со дня на день с ними расправиться. В то время в лагере Люй Ху был шрамана Чжи Дао-шань, знавший Чжуаня. Он прослышал, что Чжуань попал в беду, и пошел к тюрьме в надежде повидаться с ним. Они переговаривались через двери тюрьмы.
— Я на краю гибели! Предел моей жизни вот-вот наступит! Нет ли способа спасти меня?! — взывал Чжуань к шрамана.
— Если бы Вы смогли от всего сердца сотворить молитву, то непременно удостоились бы божественного отклика, — отвечал Дао-шань.
Прежде Чжуань много раз слышал о Гуаныииине и теперь после слов Дао-шаня стал всецело уповать на него. Три дня и три ночи он с полнейшим чистосердечием вверял себя бодхисаттве, а затем глянул на оковы: те как будто ослабли, стали посвободнее, чем прежде. Чжуань дотронулся до них, и те вдруг упали. И вновь он стал всем сердцем взывать к Гуаньшииню:
— Я удостоился Вашего покровительства и ныне свободен от оков. Но со мной мои товарищи, а у меня не было в мыслях уходить одному. Божественная сила Гуаньшииня всеобъятна! Так пусть же он освободит всех!
Как только он это сказал и стал поднимать товарищей, так с них одни за другими пали оковы, будто разрубленные и отброшенные чьей-то рукой. Тотчас открылась дверь, и они вышли из тюрьмы. Беглецы опасались, что их схватят, но остались незамеченными. Миновав крепостную стену, они пустились прочь из города. Ночь близилась к рассвету. Они прошли четыре-пять ли затемно, а потом стало светать, и беглецы не могли продолжать путь. Они разбежались, попрятавшись в зарослях. Вскоре беглецов хватились. Пешие и верховые прочесали все окрестности: жгли заросли травы, вытоптали лес. Они добрались до всех беглецов. Лишь тот му земли, на котором прятался Чжуань, был ими обойден.
Затем Чжуаню удалось бежать. Он вернулся домой. Жители деревни поверили его рассказу о столь необычайном происшествии и все вместе стали почитать Закон.
Впоследствии шрамана Дао-шань переправился через Янцзы и во всех подробностях рассказал о происшедшем мирянину Се Фу.

Дух-свидетель

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

В году гэн-у правления императора под девизом Цянь-лун (1750 г.) из казенной сокровищницы пропал яшмовый сосуд. Стали проводить дознание среди привратников, и, когда сличали реестры, привратник Чан Мин внезапно сказал детским голосом:
— Яшмового сосуда он не крал, а вот человека убил. Я и есть дух убитого.
Проводивший дознание чиновник был очень удивлен и решил передать дело в уголовную палату. Начальником отделения этой палаты в Цзянсу был назначен в это время достопочтенный господин из Яоани. Вместе с достопочтенным Юй Вэнь-и и другими чиновниками он проводил допрос, и дух рассказал им следующее:
— Зовут меня Эр-гэ, мне четырнадцать лет, семья моя живет в столице, отца зовут Ли Син-ван. В пятнадцатый день первой луны прошлого года Чан Мин повел меня смотреть на фонари. На обратном пути глубокой ночью, когда все вокруг спали, Чан Мин стал приставать ко мне, я его оттолкнул что было силы и сказал, что, вернувшись домой, пожалуюсь отцу. Тогда Чан Мин задушил меня своим поясом и закопал мой труп на берегу реки.
Отец мой, подозревая, что Чан Мин похитил меня и спрятал, подал жалобу губернатору, дело передали в уголовную палату, но доказательств у отца не было и арестовать злодея оказалось невозможно. С тех лор мой дух постоянно следовал за Чан Мином, куда бы он ни отправился, но стоило мне приблизиться к нему на расстояние четырех-пяти чи, как я начинал ощущать жар, словно от яркого пламени. На большем расстоянии жар ослабевал, и я стал приучать себя, постепенно приближаясь к нему, пока между нами не осталось расстояние в какой-нибудь чи с небольшим. Наконец вчера я совсем не ощутил жара и смог проникнуть в его тело.
Показаний, данных во время допроса, дух придерживался и в уголовной палате, он все время стоял на своем. Основываясь на указанной им дате, среди старых дел нашли жалобу его отца. На вопрос, где находится его труп, дух ответил, что рядом с ивами, растущими на берегу реки. Труп выкопали, он еще не успел разложиться. Вызвали отца для опознания. Зарыдав, он закричал:
— Это мой сын!
Хотя дело это носило фантастический характер, улики были налицо, к тому же когда во время допроса называли Чан Мина по имени, то он, словно вдруг пробудившись ото сна, отвечал своим голосом, когда же обращались по имени к Эр-гэ, откликался голосом мальчика. Долго тянулись допросы, пока Чан Мин наконец не повинился. Отец с сыном много беседовали о своих семейных делах, все было ясно, и сомнений ни у кого не оставалось. Запросили высшие инстанции, велено было поступить по закону.
В день вынесения приговора дух был очень весел, он вдруг начал подражать выкрикам разносчиков пирожков. Отец, плача, сказал:
— Давно я не слышал этого, ну точь-в-точь как при жизни! — Потом спросил:
— Куда же теперь отправишься, сынок?
— Не знаю, — ответил мальчик, — но отсюда уйду.
С этой минуты, сколько бы к нему ни обращались, Чан Мин больше не отвечал голосом Эр-гэ.