Два гроша

Сербская сказка

Жил-был бедняк. Торговал он чем попало, лишь бы голодным не сидеть. Набрал он раз мешок мху, сверху положил немного шерсти и пошел на базар продавать его. По дороге встретился ему человек: тоже идет на базар и несет чернильные орешки, а чтобы продать их, прикрыл сверху настоящими орехами. Бедняки стали друг у друга спрашивать, что у кого в мешке: один говорит — орехи, другой — шерсть. Решили они тут же на дороге купить товар друг у друга. Стали торговаться. Тот, у кого был мох, сказал, что шерсть дороже орехов, и потребовал доплаты, но, видя, что второй доплачивать не желает, а согласен только на обмен, подумал, что орехи-то, во всяком случае, дороже мха и он все равно останется в выигрыше. Торговались они долго и наконец решили, что хозяин орехов приплатит за шерсть два гроша. Но денег у него при себе не было, и для большей уверенности, что долг будет уплачен, они побратались. После того поменялись мешками и разошлись в разные стороны. Каждый думал, что надул другого. А как пришли домой да вынули товар из мешка, увидели, что они обманули друг друга.
Спустя некоторое время тот, что отдал мох вместо шерсти, пошел искать своего побратима, чтобы получить с него два гроша. Нашел его в одном селе в работниках у попа и говорит:
— Побратим, ты обманул меня.
— Да ведь и ты меня, побратим, обманул, — отвечает тот.
Первый стал требовать два гроша: раз договорились да скрепили договор братаньем, надо его исполнять. Другой соглашается: с радостью отдал бы, да нет у него сейчас двух грошей.
— Но вот у моего попа, — говорит он, — за домом есть большая яма. Он туда часто залезает, — наверно, там лежат деньги и драгоценности. Вечером ты спусти меня в эту яму, а когда мы ее обчистим и разделим добычу, я тебе и заплачу два гроша.

Читать дальше

Авва Стефан и старцы

Византийская легенда

Однажды трое старцев посетили уже пресвитера авву Стефана. Пока они рассуждали о пользе духовной, он молчал. Старцы и говорят ему: «Ты нам ничего не отвечаешь, отец, а мы ведь пришли к тебе ради поучения». Тогда он говорит им: «Простите мне — я не слышал, о чем у вас была речь. Однако скажу, что могу. Ни ночью, ни днем я не вижу ничего, кроме распятого на кресте господа нашего Иисуса Христа». Получив это поучение, старцы удалились.

Носильщик и ходжа

Боснийская сказка

Одного бедняка нужда довела до крайности, и пошел он в носильщики. Как-то раз услышал он, что в Стамбуле не хватает носильщиков и зарабатывают они неплохо. Решил бедняк перебраться в Стамбул, поселился там и без устали таскал тяжести. За услуги ему платили щедро, и у него скопилось сто дукатов.
Стал носильщик раздумывать: «У себя на родине на сто дукатов я наверняка смогу завести торговлю. С какой стати надрываться, таскать тяжести, если можно и полегче жить? Вот только заработаю себе на обратную дорогу, а те деньги, что скопил, отдам пока на сохранение какому-нибудь почтенному человеку».
Долго носильщик присматривал подходящего человека и наконец приметил старого ходжу, хозяина богатой лавки.
«Вот надежный человек, — подумал носильщик. — Уж в таких руках можно оставить деньги». Подумал и вошел в лавку. А хозяин спрашивает:
— Что тебе нужно?
Носильщик попросил ходжу взять на сохранение до его отъезда сто дукатов:
— Деньги достались мне тяжким трудом, а за сохранение заплачу, что положено.
Ходжа с охотой согласился принять деньги, сказав, что не возьмет за хранение ни гроша, и еще добавил, что очень многие доверяют ему свои деньги. Носильщик вытащил из кармана сто дукатов и отдал их ходже, а сам отправился зарабатывать деньги на обратный путь.
И еще некоторое время таскал носильщик тяжести по Стамбулу и прикопил денег. Теперь ему с лихвой хватало на дорожные расходы. Тогда он пошел к ходже за своими деньгами. Вошел в лавку, поздоровался и просит вернуть ему сто дукатов.
— Какие еще сто дукатов? — набросился на него ходжа и, обругав по-всякому, вытолкал вон.
Запечалился носильщик, побрел прочь и в раздумье остановился на углу улицы. Заметила его из окна некая госпожа и послала за ним служанку. Служанка и позвала его к своей ханум. Носильщик подумал, что его пошлют снести что-нибудь, и пошел за служанкой. Приходит, а ханум ему и говорит:
— Мне показалось, что ты чем-то огорчен, вот я и решила узнать, что с тобой стряслось?
Рассердился носильщик.
— Отвяжись от меня, женщина, со своими расспросами, все равно ты мне не поможешь!
— А может быть, и помогу. Только объясни мне, в чем дело.
Носильщик рассказал ханум все по порядку: как приехал в Стамбул, как отдал дукаты ходже на сохранение и что из этого получилось. Выслушала носильщика женщина и говорит:
— Помочь твоему горю очень просто! Я догадываюсь, о каком человеке идет речь. Подожди немного, я сейчас оденусь, и мы вместе выйдем на улицу. Ты пойдешь впереди, а я за тобою. Как только увидишь лавку ходжи, укажи на нее пальцем, я войду туда, а немного погодя — и ты следом за мной и попроси вернуть сто дукатов. Вот увидишь, ходжа тотчас отдаст тебе твои деньги.
Госпожа оделась, и они пошли, как условились. Подошли к лавке, носильщик подал знак и стал ждать.
Ханум вошла в лавку и прежде всего поздоровалась с хозяином.
— Селям алейкум! — отвечает ей ходжа и подает стул. — Изволь, ханум, присядь! Когда ханум передохнула с дороги, ходжа спросил, что ей угодно.
— Хочу попросить тебя об одолжении, — отвечает ханум, — только поклянись, что ни словом никому не обмолвишься о нашем разговоре.
Ходжа пообещал соблюсти тайну и заверил, что с радостью сделает для ханум все, что возможно.
— Я была замужем за одним именитым сановником, — сказала ханум. — Муж мой умер и оставил после себя много драгоценностей и денег, — всего на четыре или на пять тысяч дукатов. Но после его смерти объявилась тьма наследников. А я делить с ними наследство не желаю, вот и решилась попросить тебя спрятать драгоценности и деньги до тех пор, пока власти не сделают опись имущества моего покойного мужа. За хранение я тебе заплачу, что положено, когда приду забирать свои вещи обратно.
Ходжа понял все с первого слова и, едва дослушав ханум, воскликнул, что с превеликим удовольствием окажет ей эту услугу, а за хранение ничего с нее не возьмет. Тут в лавку явился носильщик и потребовал свои деньги.
— Сию минутку, сынок, — говорит ходжа. — А сколько ты мне давал?
— Сто дукатов! — ответил носильщик.
Ходжа открыл сундук и отсчитал носильщику сто дукатов. Носильщик зажал свои деньги в кулак и спрашивает:
— Сколько я тебе должен за хранение?
Но ходжа ничего с него не взял, и носильщик ушел со своими деньгами из лавки.
Ханум, пообещав прислать деньги и драгоценности со служанкой, тоже удалилась. Ходжа, очень довольный оборотом дела, ждет-поджидает служанку. Ждал, ждал, — ни служанки не видать, ни драгоценностей. Прошел полдень, миновал час третьей послеполуденной молитвы, понял ходжа, что его обманули, и стал себя клясть, зачем отдал носильщику сто дукатов.
— И надо же мне было выпустить из рук верную сотню дукатов. А все оттого, что позарился я на больший куш.
Ходжа так убивался из-за ста дукатов, что со злости сразу же после часа третьей молитвы закрыл лавку, чего с ним раньше никогда не случалось, и вместо того, чтобы пойти в мечеть помолиться аллаху, расстроенный, поплелся домой. А дома сам не свой стал метаться из угла в угол и все расшвыривать.
Увидела жена, что муж не в духе, и спрашивает его:
— Что с тобою, почему ты такой злой?
Тогда ходжа рассказал своей жене про ханум, про носильщика и дукаты. Женщина выслушала мужа и говорит:
— А по-моему, дело легко поправить! Обещай только, что не станешь потом попрекать меня, и я завтра же отберу у носильщика сто дукатов.
Ходжа поклялся, что ни в чем не упрекнет жену, лишь бы она выручила сто дукатов.
Утром, чуть свет, ходжа пошел на базарную площадь, а жена за ним. Ходжа увидел носильщика, показал его своей жене и притаился в сторонке; женщина, словно безумная, подлетела к носильщику, кинулась к нему на шею и завопила:
— Вот он, мой муж! Два года назад он бросил меня с двумя сыновьями на руках, без гроша в кармане!
— Откуда у меня взялись жена и дети, если я никогда не был женат? воскликнул носильщик.
Но женщина все не унималась и осыпала его упреками:
— Раз ты не хочешь меня содержать, давай развод! Пойдем на суд к кадию!
— Я тебе не муж, — стало быть, и развод не могу дать, — отвечал носильщик. — Ты, наверное, обозналась?
— Ты мой муж! — твердила женщина. — Я тебя разыскиваю бог знает сколько времени!
На шум сбежалась стража, носильщика связали и отвели к кадию. Кадий расспросил женщину, чего она добивается от своего мужа.
— Дорогой эфенди, — взмолилась жена ходжи, — пусть он содержит меня и моих детей или дает развод!
Стал кадий носильщика допрашивать. Бедняга носильщик, как ни старался, не мог доказать, что он вовсе не муж этой женщины. И кадий присудил обманщице получить с носильщика сто дукатов отступного, ведь, по мусульманскому обычаю, муж должен заплатить жене при разводе. Носильщик и так и этак противился, отговаривался, что нет у него денег, — ничего не помогло. Бедняк между тем и вправду весь свой капитал у ханум оставил. Упросил он кадия отпустить его за деньгами. Кадий приставил к нему стражника и разрешил покинуть зал суда. Приходит носильщик к ханум, а она его спрашивает, почему он опять невесел: носильщик рассказал ей все по порядку и признался, что пришел за деньгами, — потому как должен заплатить мнимой жене, чтобы с ней развестись. Выслушала ханум носильщика и говорит ему:
— Тут все жена ходжи хитрит, да тебе ее проделки только на руку. Вот тебе сто дукатов, ступай заплати отступного, получи у кадия судебную грамоту, что дети действительно твои, а потом приведи их ко мне.
Носильщик сделал все так, как наказала ханум: заплатил сто дукатов отступного, получил грамоту, взял детей и повел их к ханум.
Уж и голосила жена ходжи, требовала, чтобы носильщик оставил в покое ее детей. Но кадий заявил, что носильщик имеет полное право поступать с ними по своему усмотрению. Носильщик привел детей к ханум, она их покормила, а бедняку велела на следующий день с утра зайти за детьми и отвести к глашатаю, чтобы тот продал их с торгов.
Не успела жена ходжи переступить порог своего дома, а он уже бежит ей навстречу:
— Ну как, выручила дукаты?
— Дукаты выручила, зато детей потеряла!
Закручинился ходжа, как услышал этакую весть, но ничего изменить уже был не в силах.
А носильщик в положенный час пришел к ханум. Она его напутствовала такими словами:
— Возьми детей, отведи их на базарную площадь и вели глашатаю назначить для начала за обоих мальчиков сто дукатов. А я тоже приду на площадь и буду набивать цену и не уступлю детей их отцу. Когда же наступит пора прекратить торги, я подам тебе знак.
Носильщик забрал детей, отвел их на базарную площадь глашатаю и велел продать мальчиков с торгов за сто дукатов. Глашатай повел детей по Стамбулу, на ходу выкрикивая цену. Вот проходит он мимо лавки ходжи. Отец сразу узнал своих детей, выскочил на улицу и закричал:
— Накидываю еще один дукат!
— Сто один дукат! — закричал глашатай и повернул обратно на базарную площадь, где его поджидала ханум.
— Кто позволяет себе над детьми насмехаться? — воскликнула она. — Даю пятьсот дукатов!
Глашатай выкрикивает цену, предложенную ханум, и спешит к лавке ходжи.
— Накидываю еще один дукат! — перебил его ходжа-паломник.
Глашатай крикнул во весь голос:
— Пятьсот один дукат! — и зашагал к ханум.
— Тысячу дукатов! — сказала она.
Глашатай кинулся к лавке объявить последнюю цену, а ходжа снова прибавляет один дукат.
— Тысячу один дукат стоят эти два мальчика! — заорал во все горло глашатай.
Слышит ханум, что ходжа снова прибавил всего только один дукат, и так ему ответила:
— Полторы тысячи дукатов!
— Полторы тысячи дукатов! — отозвался глашатай, и голос его дошел до ушей ходжи, и по-прежнему отец набавил один дукат. Глашатай объявил:
— Тысяча пятьсот один дукат!
— Кто это позволяет себе над малыми детьми насмехаться? — снова послышался голос ханум. — Даю две тысячи дукатов!
Глашатай выкрикнул новую цену, и старик ходжа изумился:
— Любопытно знать, до каких пор будет продолжаться это соперничество?
Но от своих детей не отступишься, и ходжа поднял цену еще на один дукат.
Глашатай повернул назад, оповещая о новой цене.
— Две тысячи пятьсот дукатов, — выкрикнула ханум.
Глашатай провозгласил ее цену и побежал к лавке. Узнал ходжа, как подскочила цена, и ужаснулся, но отступиться от своих детей не мог и снова прибавил один дукат.
Тут ханум подозвала к себе носильщика и велела уступить детей тому, чье слово было последним. Носильщик так и сказал глашатаю, а тот отвел детей к ходже и, получив за них две с половиной тысячи и один дукат, вручил деньги носильщику. Носильщик пошел к ханум, бросил деньги к ее ногам и сказал:
— Вот все, что у меня есть! Возьми деньги себе, а мне дай из них сто дукатов! Удивилась ханум и говорит:
— Деньги принадлежат тебе, я ничего не возьму. Бери дукаты да немедленно покинь Стамбул, а то не выберешься отсюда живым.
Носильщик от всего сердца поблагодарил ханум, в тот же час выехал на родину и прожил там в довольстве и счастье до самой смерти.

Монахиня из Александрии

Византийская легенда из «Луга духовного» Иоанна Мосха

Во время пребывания нашего в Александрии один христолюбивый человек рассказал нам следующее. Некая монахиня, говорил он, жила в своем доме, вела затворническую жизнь и, заботясь о душе своей, проводила время в постоянной молитве, посте и бдении, а также щедро подавала милостыню. Но диавол, вечно воинствующий против рода человеческого, не могши видеть такую добродетель девушки, наслал на нее напасть — он внушил одному юноше сатанинское влечение к ней.
Юноша караулил ее перед домом. И вот когда монахиня хотела выйти и отправлялась из дома своего в церковь, чтобы помолиться, юноша преграждал ей дорогу, докучая и надоедая ей, как это свойственно влюбленным, так что вскоре монахине пришлось из-за этой беды не выходить из дому. Однажды она посылает к юноше свою служанку, велев ей сказать: «Пойдем, госпожа моя хочет тебя видеть». Юноша пошел к ней, радуясь, что добился своего. Монахиня сидела за ткацким станком. Она говорит вошедшему: «Садись». Усадив юношу, девушка говорит ему: «Почтенный брат, скажи, почему ты так преследуешь меня и не даешь мне выйти из дома?». Юноша сказал в ответ: «Потому, госпожа, что действительно сильно люблю и с тех пор, как увидел тебя, весь объят пламенем». Она сказала ему: «Что же ты во мне находишь столь красивым, что так любишь меня?». Юноша говорит: «Глаза твои. Они ведь соблазнили меня». Когда монахиня услышала, что глаза ее соблазнили юношу, она схватила ткацкий челнок и выколола себе оба глаза. Подвигнутый тем, что монахиня лишилась из-за него обоих глаз, юноша удалился в Скит и тоже стал рачительным монахом.

Волк, собака и кот

Словенская сказка

Жила в одном доме собака, да состарилась, и прогнали ее со двора. Идет собака по дороге и плачет, а ей навстречу волк:
— О чем, пес, горюешь?
Отвечает собака:
— Отстань, волк, все равно ты мне не поможешь.
Но волк так упрашивал, что собака поведала ему свое горе. Выслушал волк и говорит:
— Ну, беда невелика, я тебе помогу. Слушай меня! Завтра твой хозяин со старшими сыновьями пойдет на сенокос. В полдень хозяйка принесет им обед и приведет с собой меньшого сына. После обеда все снова возьмутся за работу, а ребенка оставят в тени на опушке. Ты спрячься на меже, а как только все уйдут, подкрадись к ребенку. Тут я выбегу из лесу и схвачу его, будто хочу утащить. А ты начинай лаять. Прибегут твои хозяева на шум, я кинусь бежать, а ты догоняй меня да отнимай ребенка, только чур — не кусаться.
Как сговорились, так и сделали. Пришла мать с ребенком и принесла обед, пес подполз к малышу, а там и волк подкрался. Собака залаяла, прибежали хозяева, волк со всех ног пустился к лесу, пес за ним, да в такой раж вошел, что забыл про уговор. Догнал он волка да как хватит его за ногу, волк даже взвыл от боли. Вырвался он и скрылся в лесу. Хозяева рады-радехоньки, привели пса домой и дали ему хлеба и сыра, за то что он спас ребенка. Вечером пошел пес погулять по деревне. А навстречу ему волк. Напустился на него серый:
— Такой-сякой, — говорит, — ты чего кусаешься, ведь говорил я, чтоб не смел меня трогать. Вызываю тебя на поединок. Встретимся в лесу за деревней. Я приду с товарищем, и ты приводи с собой свидетеля. А вздумаешь отвиливать — съем тебя и косточек не оставлю.
Опечалился пес и поплелся домой. Вот идет он, заливаясь горючими слезами, и разговаривает сам с собой:
«Где взять такого товарища, чтоб волка не побоялся? Разве что уговорю какую собаку, да что толку? Волк приведет волка, и оба мы пропали…»
Как раз тут кот мимо проходил, услышал он и спрашивает:
— О чем, пес, плачешь? Иль какая беда стряслась?
— Ах, кот, ты мне не поможешь. Вызвал меня волк на поединок и велел привести свидетеля.
— Не тужи, пес, беда невелика. Я пойду с тобой!
— Где тебе, мурлыке. Тебя и от земли-то не видать!
Наконец пес согласился.
Собака с котом встретились на следующую ночь и пошли в лес. Кот идет впереди, задрал хвост трубой. Вот подходят к лесу, а там их уже поджидает волк со своим товарищем медведем. Завидел волк врагов и говорит медведю:
— Смотри, какого зверя ведет с собой пес! Видел ты когда-нибудь такое чудище? Знаешь, я зароюсь в опавшие листья, а ты полезай на дуб.
Так и сделали. Волк спрятался в куче сухих листьев, а медведь вскарабкался на дуб. С перепугу волк едва дышит. Хотел он чуть-чуть высунуть голову, чтоб получше видеть, а листья и зашуршали. Кот услышал шум, подумал, что это мышь возится, и кинулся к листьям, а оттуда волчье ухо торчит. Прыгнул кот и впился в ухо когтями. Ну волк и вовсе струхнул, да как припустит бежать, со всего размаху налетел на камень и убился. Кот со страху прыгнул на дуб, где медведь схоронился. Увидел его медведь и думает: «Вишь ты, волка порешил, теперь и до меня добирается. Спрыгну-ка я от греха подальше». Как ринется вниз, да, на свою беду, и угодил на тот самый камень, о который расшибся волк, и тоже убился. Подскочил кот к собаке и говорит:
— Видел, как я с ними разделался? А ты еще не хотел брать меня в товарищи! Ты и оглянуться не успел, как я прикончил двух зверюг. Я один все сделал, ты в сторонке стоял да смотрел.
Радуется пес, благодарит кота, и оба, довольные, пошли домой.

Старец Юлиан

Византийская легенда из «Луга духовного» Иоанна Мосха

Аназарв — главный город второй Киликии. Милях в двенадцати от него расположена лавра, называемая Египетской. Тамошние отцы рассказали нам, что пять лет назад в их лавре скончался старец по имени Юлиан. Они поведали также, что около семидесяти лет Юлиан провел в тесной пещере, не владея ничем, принадлежащим к веку сему, кроме платья из козьей шерсти, плаща, евангелия и деревянного кубка. А еще отцы сказали, что во все время жизни своей старец не зажигал светильника и по ночам небесный свет озарял пещеру и позволял ему при чтении различать буквы.

Принц Чистозолото

Боснийская сказка

Жил на свете бедняк, голь перекатная, кое-как перебивался он в хибарке, из худых досок сколоченной, смерти своей каждый день дожидался. Хранился у бедняка в сенях бурдюк с мукой. Да, на беду, повадилась к нему лиса муку таскать. Выследил бедняк лису и стал умом раскидывать, как бы ее поймать. Нищета проклятая до того горемыку довела, что не мог он и плохонького замочка себе купить. А лиса меж тем что ни ночь, то в сени заглядывает, и мука в бурдюке все тает да тает. Решил тогда бедняк на дверь щеколду навесить — авось да и попадется лисица. Так оно и вышло.
Однажды утром просыпается бедняк, глядь, а лиса по сеням прогуливается, — значит, попалась, воровка. Вышел бедняк в сени, изловил лису, связал ее, выволок во двор и притащил заостренный кол, хочет ее убить. (Топора и того не было у бедняка.)
Видит лиса, что не сносить ей головы, и ну человека упрашивать:
— Пощади меня, выпусти! Я тебя за это на царской дочери женю.
«Вот еще глупости какие! — подумал было бедняк. — Знать, решила лиса меня облапошить!» А потом так рассудил: «Ладно. Ну убью я ее, а какая мне от того корысть? Если же выпустить лису на волю, небось не посмеет она больше и носа сюда сунуть. Отпущу-ка я ее на все четыре стороны».
Так и сделал. Только развязал лису, а она давай бог ноги и в лес удрала. «Ну, видно, не дождаться благодарности от воровки», — подумал бедняк и закричал вдогонку:
— Куда это ты, тетушка, кинулась?
А лиса ему в ответ:
— Иду сватать царскую дочь.
— Брось ты свою затею! — говорит бедняк. — Если бы тебе и удалось высватать царскую дочку, все равно мне ее привести некуда.
Но лиса лишь хвостом махнула:
— Не твоя забота!
Сказала и скрылась в лесу.
Лиса от своего слова не отступилась. Побежала она прямиком к царскому дворцу и вскоре благополучно добралась до места. Осмотрелась и без дальних околичностей к страже.
— Бог в помощь!
А стража отвечает:
— Спасибо, тетушка.
— Нельзя ли мне повидать высокочтимого царя? — спрашивает лисица.
— Подожди немного, сперва узнать надо, пожелает ли царь принять тебя.
Пошли стражники к царю и говорят, так, мол, и так, пожаловала ко дворцу тетушка-лиса и просит допустить ее к вашему величеству по какому-то делу. Царь велел привести к себе лису. Слуги передали лисе приглашение, и лиса вмиг предстала перед царскими очами:
— Бог в помощь, высокочтимый царь!
— Спасибо, тетушка, — отвечает царь. — Какое несчастье привело тебя ко мне?
Говорит лиса:
— Высокочтимый царь! Не случилось со мной ничего худого, а если дозволишь, я тебе скажу кое-что…
Отвечает царь лисице:
— Перед моим троном каждый волен говорить и просить, о чем пожелает. Или тебе, лиса, сие неведомо? Ежели есть у тебя что-нибудь на душе, сказывай без стеснения!
А лиса, что баба, — ей только дай языком почесать, — и пошла и пошла.
— Высокочтимый царь! Слышала я, что у тебя есть дочь, красой своей прославленная на весь белый свет. А у меня есть принц — не принц, а чистое золото. Люди про него говорят, да и я скажу — не совру, что он в сто девять раз прекрасней твоей дочери. Теперь скажи — не хочешь ли ты отдать свою дочь за мое Чистозолото?
— Да как же я ее отдам! А ну как дитятко не согласно за твое Чистозолото замуж идти! Ведь кровь не вода, девке не прикажешь!
— Давай тогда спросим царевну, — говорит лиса, — посмотрим, что она ответит.
Тотчас царь приказал позвать к нему дочку. Не успела царевна порог переступить, как царь рассказал ей все напрямик и закончил так:
— Так-то вот, милое мое дитятко! Если хочешь за лисицыного принца идти, откройся нам, а нет — пусть тетка убирается восвояси!
Выслушала его царевна, очи потупила и молчит. А лису будто ветром подхватило — подлетела к царевне и давай божиться:
— Клянусь, царевна, куриным насестом, мой принц — чистое золото! Прекраснее тебя в сто девять раз и в десять раз богаче отца твоего! Тут и раздумывать нечего — соглашайся сразу, не пожалеешь!
Видит царевна, что отец тоже не противится, дала свое согласие и вышла вон.
Тут и говорит царь лисице:
— Ну, тетка! Теперь ты ответ наш знаешь, и ничего тебе другого не остается, как забирать мою дочь к себе. Только раньше чем через полгода ты за ней и не думай являться, — до тех пор приданое не будет готово. Да смотри приводи не меньше чем пятьсот человек сватов, а ежели больше наберешь, и того лучше.
Лисица тут же покинула царский дворец и единым духом махнула к своему Чистозолоту. Увидел бедняк тетушку, и повеселело на душе — он ведь и не чаял повстречаться с лисою. А как узнал, что лиса высватала за него царскую дочку и через полгода должен он ехать за царевной со сватами, затосковал пуще прежнего. Взмолился принц Чистозолото:
— Скажи, ради бога, что же нам делать? Гол я как сокол. Сама видишь, негде мне гостей принять, некуда царскую дочку привезти!
— Ничего, не бойся! — утешает его лиса. — Ни о чем не беспокойся! Положись на меня.
День за днем проходит, пора уж за невестой ехать. Лиса между тем и знать не знает, где сватов достать. А принц Чистозолото и совсем закручинился, все думает, что с ним станется.
Наконец настал день отъезда. Говорит лиса своему принцу:
— Пора в путь!
Запричитал бедняк:
— Откуда нам сватов взять? Где платье нарядное для меня раздобыть?
А лиса свое твердит:
— Твое дело маленькое — знай за мной поспешай!
Видит принц Чистозолото, что так и этак пропадать, и очертя голову бросился вслед за лисой. Вот вдали показался царский дворец, и принц Чистозолото снова лису тормошит:
— Что же нам делать, тетка, говори, ради бога!
А лиса свое заладила:
— Ни о чем, сынок, не беспокойся.
Возле самого царского дворца набрели они на большущую лужу. Увидела лужу лиса и давай по воде с боку на бок перекатываться. И принцу своему велела то же самое делать. «Ну, — думает бедняк, — раз я ее до сих пор слушался, и теперь послушаюсь». И вывалялся в грязи. Посмотрели бы вы, что за славная парочка вылезла из лужи! Лисица еле хвост волочит, а принц Чистозолото бредет по дороге да комья грязи с себя стряхивает, чтобы от тяжелого груза немного избавиться. А тут и пора наступила во дворец идти ждут уж там жениха. Лиса без промедления — к страже, давно уж ей дворцовые ворота не преграда. И велит доложить царю, что к нему пожаловала лиса с принцем Чистозолото. Стража побежала к начальнику узнать, кто из них самый расторопный, кто мигом слетает к царю с Лисицыным поручением. Лиса-то, видишь ли, велела страже поторопиться. Понял тут начальник, что дело спешное, снял своего деда с караула и послал к царю. Старикашка приналег на свою палку и со всех ног припустился. Прибежал во дворец и говорит:
— Так, мол, и так, высокочтимый царь, у ворот дожидается лиса и принц Чистозолото. Спрашивает лиса, можно ли к тебе войти.
Молвил царь:
— Пусть войдут!
Дед затрусил к воротам, передал лисе, что может она пройти к царю. Взяла лиса своего принца за руку, привела в царские покои и промолвила такие слова:
— Бог в помощь, царь!
— Спасибо, тетка! — ответил царь.
— Вот я пришла к тебе! — говорит лиса.
— А где же твой принц? — спрашивает царь.
— Да вот он, рядом со мной стоит, — отвечает лиса.
Удивился царь:
— Что же это вы оба такие грязные?
— Уж и не спрашивай, высокочтимый царь! — затараторила лиса. Стряслась с нами в пути беда. Пришлось нам по мосту болото переходить, только вступили мы на мост — я, да мой принц, да свита, — как вдруг, на наше несчастье, мост обрушился и все утонули. Только нам с принцем удалось из трясины выкарабкаться, поэтому-то мы к тебе и явились такие чумазые. У принца нет с собой перемены. Не можешь ли ты по такому случаю дать ему платье, если не насовсем, так хоть взаймы?
— Не печалься, лиса, будет твоему принцу платье, — ответил царь и тут же приказал слугам принести самые красивые наряды, какие только найдутся в его сундуках.
А лиса не унимается:
— Сам посуди, высокочтимый царь, какая беда ужасная потерять разом всех сватов. Стыдно нам вернуться домой в одиночку и снова тратить деньги на снаряжение свиты. Не можешь ли ты дать нам пять сотен сватов и все, что в дорогу потребуется.
— Будь по-вашему, любезные мои детки, — отвечает царь, — с каждым может такое несчастье приключиться, и со мной тоже! Ни о чем не беспокойтесь.
Кликнул тут царь своих слуг и повелел им сзывать всех вельмож — царь, мол, приглашает их сватами к своей дочери, и если вельможи согласны, пусть явятся ко дворцу.
Скоро и вечер наступил. Царь с принцем отправились ужинать в трапезную, а лиса осталась у очага обгладывать куриные косточки. Поужинав, принц пошел спать в свою комнату, а с ним и тетушка-лиса. Принц улегся в кровать на перину, а тетка за печкой примостилась.
Утром поднялся с постели царь и все домочадцы. Проснулся и принц Чистозолото, оделся и крикнул лисе, чтобы и она вставала. К обеду собрались во дворец все сваты и, перед тем как отправиться в путь, сели за стол вместе с царем и принцем Чистозолото. В середине обеда позвал царь свою дочь, дал наставление:
— Вот тебе, дочь дорогая, суженый твой, будь с ним счастлива до гробовой доски. А тебе, зять, отдаю свою дочку, единственное мое дитя! Никому другому я бы ее не отдал, а тебе вот отдаю! Береги ее хорошенько и будь с ней счастлив!
— Аминь! — закричали сваты.
Тут и обед кончился, грянули пушки, сваты песню затянули, а у принца кошки черные на сердце скребутся. Что-то с бедной его головушкой станется? Ведь сватов-то некуда вести! Стоит ему остаться наедине с лисою, всплеснет он руками и давай вздыхать:
— Скажи, ради бога, как же мне теперь быть?
А лиса твердит:
— Твое дело — сторона.
Расселись гости в повозки — по двое, а то и по трое; в одну повозку усадили царевну со свахою, а в другую — принца с тетушкой-лисой. Повозка катит по дороге, принц покоя себе не находит, вертится, словно грешник на сковородке, лиса же знай приговаривает — не бойся да не бойся.
Проехали половину пути, тут лиса и говорит принцу:
— Я напрямик через поле побегу, а ты езжай по дороге. Да только смотри — в свою лачугу гостей не зови, а как будешь от нее неподалеку, прислушайся внимательно — я тебе голос подам. Вот на мой голос ты сватов и веди.
С этими словами выскочила лиса из повозки и — в лес. Вскоре перед ней выросли стены огромного дворца. В нем жили великаны. Лиса — во дворец, а великаны ее спрашивают:
— Что там такое на дороге грохочет, тетушка?
— Братцы мои! Голубчики! — заохала лиса. — Весь божий свет на вас ополчился, хотят перебить! А я прибежала упредить: убирайтесь скорее, а не то не сносить вам головы.
— Милая тетушка, куда же нам бежать теперь? — перепугались великаны.
— Полезайте вот туда, под солому, — отвечает лиса.
Великаны и рады стараться — забились в солому, а лиса подожгла омет, и все великаны сгорели. То-то счастье лисе привалило!
Тем временем принц Чистозолото едет дорогой и сам себя ругает: «Дурак я, дурак! И зачем только я тут остался! Надо было и мне убежать с лисою!» За этими думами не заметил, как очутился возле своей хибарки. Прислушался принц, слышит — тетка из лесу голос ему подает. Принц повернул в ту сторону, откуда голос доносился. Приезжают — и что же перед ними! Поднялись дворцы под самые облака, лестницы к ним ведут из белого мрамора. Сваты любуются не налюбуются на такую красоту! А у принца одно на уме: кто хозяин этих прекрасных дворцов? Будь у него такие хоромы, не совестно было бы в них сватов принять. Вдруг на крыльцо выходит лиса и говорит:
— Ну, вот и приехали! Вылезайте из карет!
А принц со страха дрожит, словно лист на ветру, все думает, как-то их встретит хозяин прекрасного дворца. Но тетушка-лиса улучила минутку и рассказала ему, как было дело. Принц от радости прямо голову потерял!
Вскоре подали ужин, гости ели, гости пили — всех на славу накормили! Сваты выпивали за здоровье друг друга и радовались счастью царской дочери, — никто ведь не ожидал, что Лисицын принц окажется таким богатым. Сваты пировали ровно три недели, а на четвертой с песнями и ружейной пальбой отправились домой. Доложили они царю, как свадьбу молодые справили, и царь остался доволен.
А принц Чистозолото со своей красавицей и до сих пор живет себе счастливо во дворце, если только не умер.

Раскаяние святой Пелагии

Византийская легенда

Свершившееся в наши дни чудо я, грешный Иаков, положил себе записать для вас, духовные братья, чтобы, услышав о нем, вы обрели великую пользу для души и прославили человеколюбца бога, не хотящего ничьей смерти, но спасения всех грешников.

Святейший епископ антиохийский созвал по какому-то делу окрестных епископов. И прибыли они числом восемь; был среди них и божий святой Нонн, надо мной епископ, пречудный муж и подвижник, монах Тавенниского монастыря. Безупречной своей жизнью и достохвальными деяниями удостоился он столь высокого сана. И вот, когда мы прибыли в Антиохию, епископ велел нам остановиться в пристройке церкви святого Юлиана. Войдя, мы расположились там с остальными епископами.

В один из тех дней епископы, сидя все вместе в преддверье церкви, стали просить владыку Нонна наставить их своим словом. В то время как святой дух говорил его устами во благо и спасение всех слушающих, вот проезжает мимо первая из антиохийских танцовщиц. Она сидела на иноходце, красуясь пышным своим нарядом, так что всюду сверкало на ней только золото, жемчуга и драгоценные каменья, а нагота ног была украшена перлами. Пышная толпа слуг и служанок в дорогих одеждах и золотых ожерельях сопровождала ее; одни бежали впереди, другие шли следом. Особенно суетный люд не мог досыта налюбоваться ее нарядом и украшениями. Миновав нас, она наполнила воздух благовонием мускуса и мирры. Когда сонм святых епископов увидел, что женщина едет с открытым лицом столь бесстыдно, что покрывало у нее наброшено на плечи, а не на голову, все они отвратили от нее взор, как от великой скверны. А божий святой Нонн не сводил с женщины мысленных своих очей и, после того как она удалилась, повернулся и следил за ней. И, склонив лицо свое к коленам, всю грудь омочил слезами, и, громко застенав, говорит сидящим рядом епископам: «Вас не услаждает ее красота?». Они хранили молчание и не ответили. И снова, склонив лицо свое к коленам, Нонн громко застенал, и, бия себя в грудь, всю свою власяницу омочил слезами. Потом поднял голову и говорит епископам: «Подлинно не услаждает? А я весьма сильно услажден и возлюбил красоту ее, потому что бог поставит эту женщину в грозный час судить нас и епископство наше. Как вы думаете, возлюбленные, сколько времени она мылась в спальне, наряжалась, прихорашивалась и с какой любовью к красоте гляделась в зеркало, чтобы достигнуть своей цели и явиться возлюбленным красивой? И это она делала, чтобы понравиться людям, которые сегодня живы, а завтра уж нет. А мы, имеющие в небесах брачный чертог, вечный и не преходящий во веки, имеющие жениха бессмертного, бессмертие дарующего украшенным его заповедями, имеющие богатое небесное приданое, которого нельзя себе и представить, «не видел того глаз, не слышало ухо и не приходило то на сердце человеку, что приготовил бог любящим его», да что говорить? Разве в уповании вечно созерцать божественный лик и неизречённую красоту мы не наряжаемся, не смываем грязь с нашей жалкой души, а оставляем ее в небрежении?».

Сказав это, он пригласил меня, и мы взошли в келию. Нонн бросился на пол и стал биться лбом оземь, плача и говоря: «Боже, смилуйся надо мной, грешным и недостойным, за то, что в один день красота блудницы победила красоту всех лет жизни моей. С каким лицом предстану я пред тобой, боже? Какими словами оправдаюсь перед тобой? Что скажу тебе, видящему мое сокровенное? Пусть я, грешный, приму кару за то, что преступаю порог твоего храма, не принося тебе красоты душевной, которую ты требуешь от меня, и предстою твоей страшной трапезе, не украсившись по воле твоей. Боже, изведший ничтожество мое из небытия в бытие и удостоивший меня, недостойного, служить тебе, не отринь меня от своего небесного престола, и прелесть блудницы да не свидетельствует против меня в день страшного суда. Ведь та обещала быть угодной людям и сдержала слово, я же обещал быть угодным тебе, милосердному богу, и обманул тебя. Потому она перед своими возлюбленными в пышном уборе, а я наг на земле и на небесах. Нет у меня впредь надежды на спасение в награду за дела свои, но душа моя всецело во власти твоего милосердия, и уповаю спастись по многому твоему благоутробию».

В таких его стенаниях и горестных воплях закончили мы тот день, а это была суббота. Наутро по исполнении нами ночных молитв епископ говорит мне: «Брат диакон, мне было видение, и я весьма страшусь, ибо не могу его истолковать. Но бог совершит угодное ему и спасительное для нас». Потом говорит мне: «Я видел во сне, что стою вблизи престола и черная, запятнанная грязью голубка, залетев в церковь, вьется вокруг меня, и я не в силах был вынести злосмрадия грязи ее. Она все время вилась вокруг меня, пока не кончились молитвы оглашенных, а когда диакон возгласил: «Оглашенные, изыдите», тотчас исчезла. После литургии верных и евхаристии служба окончилась. Когда я ступил к порогу божьего дома, снова залетает эта же самая голубка, запятнанная грязью, и вьется надо мной. Протянув руку, я схватил ее и бросил в купель во дворе церкви. И она оставила в воде всю грязь свою и вышла сверкающей, словно снег, и, взлетев, стала подниматься ввысь, пока не скрылась от очей моих».

Сказав это, он позвал меня с собой, и мы направились в великую церковь вместе с остальными епископами и приветствовали епископа этого города. Когда священству пришло время взойти в церковь, упомянутый антиохийский епископ пригласил собравшихся епископов взойти вместе с ним. Взошедши, они сели на свои места в алтаре. После чтения святого евангелия епископ города посылает владыке моему Нонну святое евангелие, поручая ему сказать проповедь. А он, хотя отверз уста, не сам говорил, но благодать божья, пребывавшая в нем. Проповедовал он просто и без словесных прикрас, ибо не был причастен человеческой мудрости, но, исполненный святого духа, поучал народ, говоря ясно о грядущем суде и благой надежде, которая есть у верных. И весь народ так сокрушался из-за слов, которые через него говорил дух святой, что пол в церкви оросился слезами.

По устроению человеколюбца бога приходит в этот храм и та, прославленная своими пороками женщина, о которой у нас речь. Дивно и удивительно, что будучи оглашенной, никогда не задумываясь о своих грехах и никогда прежде не заглядывая в церковь, она теперь слушала проповедь святого и так исполнилась страха божия, что, отчаявшись в себе, плакала, и реке её слез не было преграды. Она приказывает двоим из своих слуг, говоря: «Останьтесь здесь, и пойдите за этим святым епископом, и узнайте, где он живет». И слуги сделали, как им было велено, и, пойдя вслед за нами, остановились подле церкви. Вернувшись, они сказали своей госпоже: «Они живут в пристройке храма святого Юлиана».

Тотчас она посылает со своими слугами таблички такого содержания: «Святому ученику Христову грешная выученица диавола. Выслушала я проповедь о боге, которого ты чтишь, и узнала, что он преклонил небеса и нисшел на землю не ради праведных, но чтобы спасти грешных, и, будучи столь славным и великим, возлег с мытарями и грешниками, что он, на кого не дерзают взглянуть херувимы и серафимы, пребывал среди людей. И теперь, владыка, при твоей великой святости (ибо хотя телесными очами ты и не зрел вожделенного Иисуса, но знаешь, что у колодца он разговаривал с самаритянской блудницей: и ведь я слышала, как ты говорил это о твоем боге), если ты ученик такого бога, не погнушайся мною, ищущей спастись через тебя и предстать перед твоим святым ликом».

Тогда епископ пишет в ответ на это так: «Кто ты и какова цель твоя, ведомо богу. Только говорю тебе, не вознамерься искушать ничтожество мое. Ведь я — грешный человек. Но если подлинно имеешь благочестивое стремление, знай — со мной пребывает еще семеро епископов. Придя, в их присутствии встретишься со мной, а наедине не можешь встречаться».

Прочитав это, она сейчас же с радостью поднялась и, добежав до храма святого Юлиана, сообщает нам, что она пришла. А епископ Нонн, до того как этой женщине прийти, созвал епископов и только потом позволил войти ей. Она же, войдя туда, где они собрались, бросилась рыдая на пол и обняла стопы святейшег-о епископа Нонна, так что от ее обильных слез оросились стопы святого, а она вытерла их своими волосами и, собрав прах с земли, посыпала себе голову. С криком, идущим из самого ее сердца, женщина воскликнула, обращаясь к святому: «Молю тебя, владыка, сжалься надо мной, грешной. Подражай наставнику твоему Иисусу Христу и излей на меня доброту свою. Удостой сделать меня, недостойную, христианкой. Ведь я — море прегрешений, владыка, бездна беззакония. Заклинаю тебя, ученика истинного бога, не погнушайся мной, запятнанной грязью, но очисть меня в купели очищения».

Когда она в томлении сердца и со слезами говорила это, мы, все собравшиеся епископы и клирики, сильно плакали от такой в ней внезапной и чудесной перемены, и многие дивились и говорили, что никогда не видели столь сильного стремления и идущей от души веры.

Едва сумел раб божий уговорить женщину подняться с земли и сказал ей: «Правила церковного служения гласят: не крестить блудницу без поручителей, чтобы она вновь не впала в тот же грех». Услышав эти слова, женщина опять бросается наземь и с обильными слезами обнимает его стопы, говоря: «Ты за меня дашь ответ перед богом, и тебе он зачтет мои прегрешения, если не пожелаешь окрестить меня, нечестивую. И не получить тебе удела от господа, когда не избавишь меня от дел моих и позорной жизни моей. Ты отречешься от твоего бога, если не возродишь меня сегодня и не приведешь ко Христу его невестой».

Все собравшиеся епископы и сопровождавшие их восславили человеколюбца бога, видя, как она горит стремлением к богу и слыша такие ее слова. Тотчас же божий святой посылает меня, грешного диакона, к епископу города оповестить его обо всем, чтобы его святость удостоила послать одну из диаконис. И вот я отправился и сообщил об этом епископу. Услышав, он возликовал весьма великим ликованием и послал меня с таким ответом владыке Нонну: «Право, честной отец, это дело ожидало тебя. Знаю, что ты — уста бога, сказавшего: «Если извлечешь драгоценное из ничтожного, будешь, как мои уста»». И послал со мной мать Роману, главную из диаконис.

Придя, мы застаем эту женщину простертой на земле у ног епископа. С трудом мать Романа сумела уговорить ее, сказав: «Встань, дитя, для свершения заклинаний». Раб божий говорит ей: «Исповедуй все грехи свои». Она ответила ему: «Когда пытаю свою совесть, не нахожу у себя ни единого доброго дела; но знаю, что прегрешений моих больше, чем песка на берегу, и даже вод морских немного сравнительно с моими грехами. Но я уверовала в твоего бога: беспредельное его человеколюбие состраждет множеству моих беззаконий». Тогда епископ говорит: «Скажи, как твоё имя?». Она говорит: «Родителями я была наречена Пелагией, но вся Антиохия зовет меня Маргарито по множеству драгоценностей, которыми украсили меня грехи мои — я ведь была разубранным пристанищем диавола». Епископ снова говорит: «Нареченное тебе от рождения имя Пелагия?». Она отвечает: «Да, владыка». После этого Нонн произнес слова заклятия и, окрестив, помазал святым мирром и причастил нетленной плотью и кровью Христовой. Диакониса, мать Романа, была ее духовной матерью. Она берет ее и уводит с собой, потому что мы там жили вместе с прочими епископами.

Тогда епископ говорит мне: «Подлинно, брат диакон, возвеселимся сегодня с божьими ангелами, и не откажем себе против обыкновения в елее, и выпьем вина в ликовании духовном из-за спасения этой женщины». Когда мы вкусили трапезу, приходит диавол, нагой, и, схватившись за голову, кричит так: «Беда мне с этим седым ядцей и болтуном. Не довольно ли тебе тридцати тысяч сарацин, которых отторг от меня и, окрестив, отдал твоему богу? Не довольно ли моего Гелиополя, где всех, кто там жил, ты привел к своему богу? Но и самой верной надежды ты лишил меня? Ох, беда мне от этого гадкого старца: нет больше сил терпеть твоё коварство! Будь проклят день, когда ты на беду родился. Река слез твоих обрушилась на мой шаткий дом и унесла все мои надежды». Так говорил диавол с громким воплем и стенаниями, причем это слышали все епископы, клирики, диакон и сама новообращенная.

Снова диавол говорит: «Вот, что со мною, госпожа Пелагия. И ты подражала моему Иуде? Ведь тот, увенчанный славой и почетом и будучи апостолом, предал собственного господина. Так и ты поступила со мной». Тогда епископ Нонн говорит рабе божьей Пелагии: «Прогони его крестным знамением». Чуть только она сотворила крестное знамение, диавол исчез.

Спустя два дня диавол опять приходит, когда Пелагия спала в опочивальне со своей крестной матерью, и будит рабу божью и говорит: «Госпожа моя, Маргарито, что я сделал тебе дурного? Разве не одел золотом и перлами? Не осыпал серебром и золотом? Умоляю, скажи, чем я огорчил тебя? Ответь, и я припаду к тебе и оправдаюсь. Только не покинь меня, дабы я не сделался посмешищем христиан». А раба божия, перекрестившись и дунув на него, заставила диавола исчезнуть, сказав: «Да накажет тебя господь Иисус Христос, исторгший меня из твоей пасти и укрывший в своем брачном чертоге на небесах». Затем, разбудив диаконису Роману, говорит ей: «Молись за меня, матушка, потому что диавол, словно лев, кидается на меня». А Романа отвечает ей: «Не бойся, дитя, и не страшись его, ибо он отныне трепещет и боится даже твоей тени».

На третий день Пелагия зовет слугу, ведавшего ее имуществом, и говорит ему: «Ступай в дом, перепиши все, что есть у меня в сокровищнице, и принеси сюда золото и украшения». Слуга ушел и исполнил то, что было ему велено, и все принес своей госпоже. Тогда она через свою крестную мать позвала святого епископа Нонна и передала ему право распоряжаться всем домом, сказав: «Вот, владыка, богатство, которым из-за греха обогатил меня сатана. Я отдаю его в ведение твоей святости, ибо мне теперь довольно богатства жениха моего Христа». И, созвав слуг и служанок, она своей рукой дала каждому и каждой вдоволь золота и сказала им: «Я освободила вас от временного рабства, вы же постарайтесь освободиться от рабства греху мира сего». Так она отпустила их.

А святейший мой епископ призвал церковного эконома и перед лицом Пелагии дал ему в распоряжение все ее имущество, сказав: «Заклинаю тебя святой Троицей, пусть ничто из этого имения не пойдет на церковь или епархию, но лишь на нищих и убогих. Раздай его вдовам и сиротам, чтобы они во благо использовали накопленное во грехе и чтобы богатства беззакония стали сокровищем праведности». А раба божья Пелагия семь дней не ела ничего своего, и ее кормила мать Романа, ибо Пелагия дала обет не вкушать от того, что приобрела во грехе богатства.

На рассвете восьмого дня, который пришелся на воскресенье, она снимает крестильную одежду, которую носила, надевает стихарь и фелонь и, не сказавшись нам, уходит из города. Ее духовная мать горько плакала и сокрушалась из-за этого, а святейший епископ Нонн утешал ее, говоря: «Не плачь, а радуйся и ликуй, ибо Пелагия, подобно Марии, избрала благую часть». По прошествии немногих дней епископ города отпустил по домам всех посторонних епископов, и мы вернулись в свою епархию.

Спустя три года меня охватило желание сходить на моление в Иерусалим, чтобы поклониться святому воскресению господа и бога нашего Иисуса Христа, и я спросил позволения у моего святейшего епископа, владыки Нонна. Он отпустил меня и говорит мне: «Брат диакон, если пойдешь, поищи монашествующего евнуха по имени Пелагий, который долгое время подвизается там затворником; посети его, и это будет тебе на пользу». Сам же говорил он мне о рабе божьей, но не открыл того.

Двинувшись в путь, я пришел в святые места и поклонился пречестному древу и святому воскресению; а наутро стал искать святого Пелагия и, нашедши, остановился у его келий на Елеонской горе, где молился господь. Когда же я увидел, что у кельи нет входных дверей и со всех сторон глухие стены с одним только маленьким оконцем, да и то было плотно притворено, постучал, и Пелагий отпер. Взглянув на меня — на самом деле то была раба божия, — она узнала меня, я же ее вовсе не узнал. И как бы я мог узнать, раз ее невиданная и удивительная красота так увяла от строгого воздержания и истаяла, словно воск? Ведь ее прежде полные прелести глаза глубоко запали и едва виднелись, а соответствие в прекрасном ее облике исчезло от чрезмерных лишений. Весь Иерусалим думал, что это евнух, и никто не подозревал в ней женщины, даже я не чаял ничего подобного; я получил от нее как от мужчины благословение, и после того она говорит мне: «Почтенный брат мой, не под началом ли ты владыки Нонна, епископа?». Я ответил: «Да, досточтимый отче». Она говорит мне: «Пусть молится за меня — ведь твой досточтимый епископ — апостол господень». Затем сказала: «Молись за меня, почтенный брат мой», затворила оконце и стала петь псалом третьего часа. А я постоял возле ее келий и помолился, и ушел оттуда, получив величайшее назидание от ангельских словес ее и ни о чем не догадываясь. В течение дня я ходил по монастырям, чтобы помолиться и принять благословение святых отцов. Повсюду в этих монастырях шла молва о святом Пелагии. И на второй день пришед к ее келье за благословением, я не получил ответа, а на третий день сказал себе: «Вот я приходил сюда раз и другой раз, но не имел ответа. Не ушел ли отсюда тот раб божий?». С этими словами я стал со всех сторон оглядывать келию. Так как выхода нигде не было, мне пришла на ум другая мысль, и охватило меня благочестивое раздумие: «Уж не умер ли, — говорил я себе, — живший здесь святой монах?», и стал старательнее смотреть, не разгляжу ли чего через оконце. Так как я не только ничего не увидел, но даже не услышал, чтобы кто-нибудь внутри, как прежде, пел или хотя дышал, я решил снять с оконца глиняную замазку и посмотреть повнимательнее. Сделав это, я просунул голову и вот вижу, что святой мертв и благолепно покоится на земле. Тут я снова захлопнул оконце, замазал его глиной и, славя бога, поспешил в Иерусалим, рассказывая живущим там о кончине святого монаха чудотворца Пелагия. Тотчас иноки из Никополя, Иерихона и из монастырей по ту сторону Иордана в великом множестве собрались на Елеонской горе. Выломав двери келии, они вынесли тело святого, многоценнее всякого золота и дорогих камней, дали ему целование и с великим почетом и благоговением положили на ложе. Когда святейший епископ, тоже прибывший туда, равно как досточтимые отцы, обряжали Пелагия и умащали миром, они увидели, что Пелагий по природе своей истинно был женщиной, и все велегласно воскликнули: «Слава тебе, господи, что много у тебя сокровенных на земле святых, не только мужей, но и жен». И так всему сошедшемуся народу стало известно это великое чудо, а собрались туда также и все монахини женских монастырей. Святые отцы со свечами и кадилами несли на руках святые останки Пелагии и погребли их на почетном и святом месте. Такова жизнь блудницы, таковы деяния распутной женщины. Тосподь да дарует свою милость в день суда и нам, равно как ей, ибо слава его во веки веков. Аминь.

Три ягоды инжира в повозке

Албанская сказка

Взял однажды Насреддин три спелых ягоды инжира, положил их на дно высокой корзины, которую используют для сбора винограда, поставил корзину на повозку, запряг в повозку волов и поехал к визирю.
Когда визирю доложили, что приехал Насреддин с большой корзиной на повозке, тому стало очень интересно, что же такое Насреддин ему привез. Поэтому визирь быстро спустился во двор и подошел к его повозке. Насреддин с почтением приветствовал визиря и сказал:
— Благословенный господин, поскольку я человек очень бедный, мне до сих пор никогда не доводилось что-нибудь подарить тебе. Сегодня удача посетила меня, и я увидел на своем инжире три крупных и спелых плода. Я сорвал их и привез тебе в подарок.
Визирь, увидев, что на дне корзины действительно лежат всего-навсего три ягоды инжира и ради них-то Насреддин и запряг волов и приехал к визирю, спросил его как бы в шутку:
— Спасибо, Насреддин, но тогда уж ты расскажи мне, как их едят, эти ягоды?
— Какие ягоды, вот эти? Ах вот оно что, благословенный господин, ты, оказывается, не знаешь, как их едят? Да проще простого, я тебя мигом научу. Смотри!
Насреддин взял в горсть все три ягоды, одну за другой отправил их в рот и — хруп, хруп! — раскусил и проглотил.
А визирь так и остался стоять на месте с открытым от изумления ртом.

Как белка замуж выходила

Словенская сказка

Случилось это в ту пору, когда белка была еще незамужней.
Ежу очень хотелось жениться на ней, а чтоб она за него пошла, он каждый день приносил ей подарки. Все яблоки, сколько их было в округе, перетаскал белке.
— Уж так и быть, — сказала однажды белка, — пойду за тебя, только смотри, будь хорошим мужем.
Еж на радостях обещал ей все.
Тотчас же позвал он волка в посаженые отцы, лисицу в посаженые матери, зайца в дружки, серну в подружки. Как-никак белка — невеста, а еж — жених.
Сыграли свадьбу. Пировали. А потом отправилась белка к себе на сосну, еж — за ней. Забрались в дупло и улеглись спать.
— Эй, ты, — говорит вдруг белка ежу, — отодвинься немножко, уж очень ты колюч!
Еж послушался и чуточку отодвинулся. А белка ему снова:
— Отодвинься-ка еще, колются твои противные иглы.
Еж спорить не стал, отодвинулся. Белка в третий раз говорит:
— Отодвинься-ка подальше, колюч ты, спасу нет!
Еж послушался, отодвинулся еще и — бух! — грохнулся наземь, да так зашибся, что у него навсегда пропала охота лазить по деревьям.
А белка недолго была вдовой — очень скоро вышла она замуж за бурундука.
Бурундук тоже пришелся ей не по нраву, и она вытолкнула его из дупла. Но тот не будь дурак — возьми да и уцепись за ветку. Вцепился он в нее когтями и давай оттуда браниться со своей супругой.
Они и по сей день не помирились и при каждой встрече громко бранятся.