Святой Герасим и лев

Византийская легенда

Примерно в миле от святой реки Иордан расположена лавра, зовущаяся лаврой святого аввы Герасима. Когда мы пришли в эту лавру, живущие там отцы рассказали нам об этом святом, что однажды, когда он шел по берегу святого Иордана, ему повстречался лев, который громко рыкал из-за того, что у него болела лапа. Он занозил лапу, и от этого она у него распухла и гноилась. Завидев старца, лев подошел и протянул ему больную лапу, в которой был терн; он плакал на свой лад и просил у старца помощи. А старец, увидев льва в такой беде, сел на землю, взял его лапу и, разрезав, вытащил занозу и выдавил много гною, затем тщательно промыл рану, обвязал ее тряпицей и отпустил зверя. А исцеленный лев уже не уходил от старца, но, как верный ученик, сопровождал его всюду, куда бы тот ни шел, так что старец дивился такой признательности его. И с тех пор авва Герасим стал кормить льва, давая ему хлеб и моченые бобы.
В лавре держали осла, чтобы возить на нем воду для братии. Ведь монахи пьют воду из святого Иордана, а от лавры до реки целая миля. Отцы обыкновенно поручали льву пасти осла на берегу святого Иордана. Однажды, когда лев пас его, осел далеко отошел от него. А тут из Аравии приходят погонщики верблюдов; увидев осла, они угоняют его по пути восвояси. Лев, не уследив за ослом, вернулся в лавру к авве Герасиму очень опечаленным и угрюмым; авва решил, что лев съел осла, и говорит ему: «Где осел?». А тот, как человек, молча стоял, опустив голову. Старец говорит ему: «Ты съел осла? Благословен господь. Все, что делал осел, отныне будешь делать ты». И вот с той поры на льва по велению старца навьючивали короб с четырьмя кувшинами, и он возил воду.
Однажды на молитву к старцу пришел воин, и, увидев, что лев возит воду, и, узнав причину этого, пожалел его. И вот он вынул три номисмы, и отдал старцам, чтобы они купили для этих нужд осла, а льва освободили от его повинности. Вскоре после того как лев был освобожден от доставки воды, погонщик верблюдов, который увел осла, снова пришел, чтобы в святом граде продать хлеб; захватил он с собой и угнанного осла. Переправившись через святой Иордан, он опять повстречал того льва. Увидев его, погонщик оставил своих верблюдов и убежал. Лев же узнал осла, бросился к нему и, как обычно, взяв в зубы его узду, угнал осла и вместе с ним трех верблюдов; с радостными криками, потому что нашел потерянного осла, лев пришел к старцу. Ведь старец думал, что лев съел осла. Тогда старец Герасим понял, что лев был неправо оклеветан. Он дал льву имя — Иордан. Вместе со старцем лев прожил в лавре пять лет, будучи всегда неразлучен с ним.
Когда же авва Герасим отошел к господу и был схоронен отцами, льва по устроению божию на тот раз не оказалось в лавре. Вскоре он вернулся и стал искать старца. Ученик старца и авва Савватий, увидев льва, говорят ему: «Иордан, старец наш оставил нас сиротами и отошел к господу, на вот поешь». Лев не захотел есть, но непрестанно обращал глаза то в одну, то в другую сторону, чтобы найти своего старца, громко кричал и не мог примириться с его кончиной. Авва Савватий и остальные отцы, глядя на льва и трепля его по спине, говорили ему: «Старец отошел к господу и оставил нас». Говоря так, они не могли утишить его криков и стенаний, но чем более, как им казалось, они врачевали и ободряли его словами, тем сильнее и сильнее лев продолжал плакать, тем громче становилось его надгробное рыдание, и голосом, обликом и глазами он показывал свою печаль о том, что не видит старца. Тогда авва Савватий говорит ему: «Ну, пойдем со мной, если не веришь нам, и я покажу тебе, где лежит наш старец». И, взяв льва, он привел его туда, где они похоронили старца. Могила была в полумиле от церкви. Когда они остановились над могилой аввы Герасима, авва Савватий говорит льву: «Вот старец наш». И авва Савватий преклонил колена. Лев, увидев, как авва высказывает свою печаль, стал, стеная, сильно биться головой оземь и испустил дух тут же у могилы старца.
Это произошло не потому, что лев был наделен разумной душой, но потому, что бог пожелал прославить тех, кто прославил его, не только при их жизни, но и после смерти их и показать, каково было повиновение животных Адаму до того, как он преступил заповедь божию и был лишен райского блаженства.

Пастушонок и трое купцов

Македонская сказка

Проезжали трое купцов мимо одной деревни и решили сделать привал на полянке, дать лошади роздых и самим немножко передохнуть. А на той поляне деревенские ребятишки пасли коров и телят. Веселились парнишки, шумели. Лишь один сидел в стороне, не участвовал в общих забавах.
Проезжий купец и говорит своим сотоварищам:
— Видите, сидит паренек, подперев рукой голову, и о чем-то задумался?
— Видим, — ответили они. — А что ж тут удивительного? Задумался парнишка и сидит, подперев голову рукою.
— Сдается мне, что тот паренек немалого разума, негоже ему оставаться простым пастушонком. Ему бы стать крупным купцом, а то и царем.
Подозвали они паренька, расспросили, откуда он родом, живы ли у него мать и отец. Мальчуган отвечал, что в семье у них бедность великая, живет при нем мать-старушка, все хозяйство в упадке, а поправить его невозможно: в пастушьем кошельке денег не густо. Вот о чем он думал, сидя ото всех в сторонке.
— Ну, не прав ли я был? Не зря я похвалил паренька? — сказал купец. Нынче под вечер зайдем к нему домой, поговорим с матерью — пусть отдаст его к нам в ученье. А уж мы бы о нем позаботились, человеком бы сделали. Просто грех, чтобы такой умный парнишка весь век оставался пастухом.

Далее

Раскаяние могильного вора

Византийская легенда

Авва Иоанн, игумен монастыря Гигантов, поведал нам, когда мы пришли к нему в Теополь, также и следующее: «Недавно пришел ко мне какой-то юноша и сказал: «Бога ради прими меня. Я хочу покаяться». Он говорил это с великими слезами. Видя, как юноша подавлен и опечален, я говорю ему: «Скажи мне, какова причина такого твоего сокрушения?». Он говорит мне: «Поистине, авва, владыка, я много грешен». Вновь я говорю ему: «Верь мне, дитя, сколь ни много есть разных грехов, столь же много и целительных средств. Если хочешь получить исцеление, расскажи мне по правде свои проступки, чтобы я наложил подходящие для них наказания.2 Ведь прелюбодей врачуется так, убийца иначе, смешивающий яды — опять по-другому, для сребролюбца тоже свое средство». Юноша стал громко жаловаться и бить себя в грудь — слезы и стенания завладели им — и от сильного смущения сердца он не мог говорить. Когда я увидел, что юноша в беспомощности и несказанной печали не может открыть свое страдание, я говорю ему: «Дитя, послушай меня, напряги немного ум свой, расскажи, что ты совершил, и господь наш Иисус поможет тебе. Ведь по неизреченному человеколюбию и безмерному милосердию своему он все претерпел ради нашего спасения — знался с мытарями, не погнушался блудницы, не отверг разбойника, был другом грешникам, а затем принял крестную муку; радостно примет он в длани свои и тебя, если ты раскаешься и обратишься, ибо не хочет смерти грешника, но, чтобы грешник обратился от пути своего и жив был».
Тогда, превозмогши себя и немного сдержав слезы, он говорит мне: «Я, авва владыка, исполнен всяческого греха и недостоин ни небес, ни земли: два дня назад я услышал, что дочь одного из первых людей в этом городе, еще девушка, умерла, и ее схоронили в гробнице поодаль от города и положили с нею множество одежд. Услышав это — ведь подобные нечестивые дела были мне знакомы — я пошел ночью к гробнице и стал снимать с девушки одежды, и снял все, что на ней было, не пощадив даже последнего хитона; я совлек и его и оставил девушку голой, какой она была при рождении. Когда я уже собирался выйти из гробницы, девушка вдруг приподнялась, вытянутой левой рукой схватила меня за правую и говорит мне: «Человек, зачем тебе было обнажить меня? Разве ты не боишься бога? Не страшишься грядущего суда и воздаяния? Разве не обязан чтить во мне мертвую? Разве не уважаешь нашу общую с тобой природу? Как же ты, будучи христианином, допустил, чтобы я нагой предстала пред Христом, не устыдившись, что я женщина? Разве не женщина родила тебя? Разве во мне ты не оскорбил мать свою? Какой ответ, несчастнейший из людей, ты дашь за меня перед грозным судом Христовым? Ведь пока я была жива, никто чужой не видел лица моего, а ты, когда я умерла и погребена, совлек с меня одежды и увидел мое обнаженное тело. О человеческая природа, в какую бездну зла ты низверглась! С каким сердцем и с какими руками ты приступишь к святому телу и крови господа нашего Иисуса Христа?». Слыша и видя это, я устрашился и испугался и, весь дрожа, с трудом вымолвил: «Отпусти меня, более я такого не сделаю». Она говорит мне: «Когда захотел, ты вошел сюда, но отсюда ты не выйдешь, когда захочешь — эта гробница будет нам общей. Не надейся умереть сразу: после многодневных страданий ты в мучениях отдашь свою исполненную зла душу». Я же со слезами молил ее отпустить меня, клянясь всемогущим богом впредь отстать от этого нечестивого и беззаконного дела. Тогда, после долгих моих просьб и слез, она говорит мне в ответ: «Если хочешь жить и избавиться от ожидающей тебя муки, дай мне слово, что, если я отпущу тебя, ты не только отступишься от этого своего позорного и гнусного ремесла, но сейчас же не медля отречешься мира, и станешь монахом, и покаешься в содеянном, и будешь служить Христу». Я поклялся ей, говоря: «Я сделаю не только, что ты мне сказала, но уже сегодня не вернусь в дом свой и прямо отсюда пойду в монастырь». Тогда девушка говорит мне: «Одень меня, как я была одета».
Когда я ее убрал, она вновь упала мертвой. Тотчас я, несчастный грешник, вышел из гробницы и пришел сюда». Услышав это от юноши и укрепив его речами о покаянии и воздержании, я затем постриг его в монахи. Облаченного в иноческое одеяние, я затворил юношу в одной из горных пещер в городе, а он воздавал великую благодарность богу и с той поры подвизался о спасении души своей».

Выпаханный карп

Хорватская сказка

Жили-были муж да жена. Жили они дружно, никогда не ссорились и не ругались. А соседи их, тоже муж и жена, вечно бранились, как цыгане. Муж и говорит жене:
— Я нашего соседа знаю с детства. Такой был умный, степенный и достойный человек, а как женился, словно с ума спятил. Ты только послушай, как он кричит, ругается и бранится, даже трава кругом вянет от этакой брани.
— Чего ты удивляешься, — говорит жена, — разве ты не знаешь, что жена может своего мужа рассудка лишить и так ему мозги набекрень свернуть, что он дураком сделается…
— Не может того быть, не верю. Хотел бы я посмотреть, как это мне жена мозги набекрень свернет.
Так они препирались, спорили, но, слава богу, ни до чего плохого, кроме острых слов, у них дело не дошло. Муж был человек горячий, крутой, вспыльчивый, но отходчивый; а жена была злопамятная. Поссорились они зимой.
Но вот прошла зима, наступила весна, начались полевые работы пахота под овес, а потом под кукурузу и просо. Муж пошел с плугом в поле пахать, а жена осталась дома обед готовить. Обед надо было самой отнести мужу, потому что служанки они не держали. Взяла котелки с обедом для пахарей и пошла в поле. Встречает рыбаков с богатым уловом. Вспомнила, что ее муж, как кошка, падок на рыбу, да еще вспомнила, как они зимой поссорились (злопамятная она была женщина), и быстро сообразила, как ей легко будет доказать мужу, что жена может лишить его рассудка. Купила она у рыбаков крупного карпа, спрятала в передник и пошла в поле. Муж ее с погонщиком пахал в одном конце поля, а жена свернула с дороги и пошла в другой конец. Там вытащила карпа из передника, положила его на поле и понесла обед туда, где пахари поворачивают плуг.
Пахарям осталось пройти две борозды. Подгонял волов подручный, то лаской, то бранью, а муж шел за плугом. Когда он дошел до того места, где жена спрятала карпа, лемех выпахал рыбу из борозды. Муж как увидел выпаханного карпа, так и закричал:
— Эге, стой, подручный! Погляди, братец ты мой, мы, на счастье, выпахали карпа.
А карп-то еще живой, рот разевает. Удивляются пахари, откуда тут быть карпу, но оба соглашаются, что хоть и похоже на чудо, да уж такое им выпало счастье. Взял муж карпа и, довольный, понес его жене.
— Смотри-ка, жена, что я выпахал. Знаешь, какой я охотник до рыбы; половину свари, а половину изжарь к ужину, — вот и угостимся на славу.
Жена ни слова не сказала, молча взяла карпа и после обеда пошла домой готовить пахарям ужин. Карпа она бросила в воду, а к ужину приготовила похлебку из свинины, да пожиже. Приготовила тертое тесто на молоке, испекла штрудель на свином сале. К ужину пришли пахари и другие рабочие с поля. Жена накрыла на стол, поставила похлебку с накрошенным хлебом. Работники проголодались, уплетают за обе щеки. А муж ел кое-как, все поджидал суп из карпа. Жена принесла копченое сало и свиные потроха. Муж только попробовал два-три кусочка, приберегая место для рыбы. Жена принесла штрудель, муж к нему и не притронулся. Надоело ему ждать рыбу, и он резко спросил жену:
— Где же рыба, почему ты не подаешь рыбу?
— Какая рыба? Откуда?
— Эй, жена, не дури. Я сегодня на нашем поле выпахал крупного карпа и дал его тебе, чтобы ты половину сварила, а половину изжарила к ужину.
— Бог с тобой, с ума ты спятил! Где это видано, чтобы рыбу можно было выпахать. Перекрестись, ты рехнулся.
— Эй, смотри, жена! Ты хочешь меня одурачить, я тебя сейчас за косу оттаскаю.
Муж выскочил из-за стола и бросился на жену. Домочадцы подбежали, хотели защитить, но не смогли совсем заслонить ее от взбешенного мужа. Он схватил кусок толстой веревки и ударил жену. На шум, на крики сбежались соседи, с трудом освободили жену и увели ее, а мужа связали веревкой как сумасшедшего. Этого муж никак не ожидал и стал по-настоящему бушевать, орать и доказывать, что он и в самом деле выпахал на своем поле крупного карпа, отдал его жене и велел половину сварить, половину изжарить к ужину. Люди приходили, слушали, и каждый говорил:
— Бедняга, он совсем рехнулся.
Привели доктора, но к мужу нельзя было и подступиться, стал он бранить и врача и жену и все кричал, что он совсем здоров, а из него хотят сделать сумасшедшего. Но как только он снова заговорил о карпе, доктор велел лить на него холодную воду, а если возможно, то ледяную. Но и это не помогло, он только еще больше злился и бесился. Доктор ему не помог, и дня через два соседки уговорили увезти больного в монастырь. Пусть монахи над ним молитву сотворят, может, в нем бес сидит. Муж рассердился, обозвал домашних дураками и болванами, а жену ведьмой, цыганским отродьем и сказал:
— Погоди, мерзавка, ты хочешь мне мозги свернуть набекрень, а я тебе хребет поломаю, волосы твои без гребня расчешу, отделаю тебя палкой по рукам-ногам.
— Ты бы лучше богу помолился, он и вернет тебе разум, а чего придираться и вздор городить? — сказала жена.
Домочадцы связали его и отвезли в монастырь; монахи принесли старинные большие книги и стали читать над ним, чтобы выгнать из него беса. А больной говорил монахам, что зря трудятся, никакого беса в нем нет.
— Отцы почтенные, — говорит, — если можете, то лучше выгоните беса из моей жены, а из меня выгонять — это все равно что солому молотить, никакого беса во мне нет, и вовсе я не ополоумел, а всегда буду говорить, что выпахал карпа и дал его жене, чтобы она половину сварила, половину изжарила к ужину. А она, подлюга, дурачит меня, говорит, что и не слыхивала никогда, чтоб кто карпа выпахал.
— Эй, жена, чтоб тебе пусто было, дай мне только до палки добраться, я тебе покажу!
Монахи слушали, слушали, и не верится им, что он не сумасшедший и что в нем никакого беса нет, — наоборот, из его слов заключили, что он полоумный, и все вместе читали над ним молитвы. Собралось монахов множество, а позади них стала жена, и, потихоньку, чтобы никто не заметил, как только муж посмотрит в ее сторону, она и высунет из передника голову карпа. Увидел муж рыбью голову, да как закричит:
— Отцы почтенные, вон карп, вон он в переднике у жены!
Монахи как ударят его Часословом по голове, у него так мозги и перевернулись. Так жена мучила мужа довольно долго, пока не уверила его, что может лишить его рассудка. Но, как слышно, он потом так отомстил жене, что у нее пропала всякая охота его дурачить. Ничего нет хуже, как делать все наперекор.

Чудо с рабом-грабителем

Византийская легенда

…авва Палладий рассказал нам, когда мы посетили его в другой раз, такое: «Жил в Александрии некий христолюбец, весьма богобоязненный, сострадательный и гостеприимный к монахам; была у него весьма смиренная жена, которая всякий день наблюдала пост, и дочь около шести лет. Однажды христолюбец этот отправился в Константинополь; ведь он был купцом. И вот, оставив в доме жену, дочь и одного раба, он пошел в гавань. Перед тем как ему уйти, чтобы сесть на корабль, жена говорит: «Кому ты нас поручаешь, господин?». Муж отвечает ей: «Владычице нашей богородице».
Как-то, когда жена сидела за работой, а девочка была подле нее, раб по наущению диавола решил убить женщину и девочку, взять их добро и бежать. И вот, принеся из кухни нож, он направился в столовую, где сидела госпожа его. Как только раб дошел до двери столовой, его поразила слепота, и он не мог добраться ни до столовой, ни до кухни.
В течение часа он ударами понуждал себя двинуться с места и, наконец, стал кричать госпоже: «Пойди сюда». А она удивилась, что раб, не входя к ней, стоит в дверях и кричит, и говорит ему: «Лучше ты иди сюда», не зная, что он ослеп. Раб стал заклинать ее, чтобы она подошла, она же поклялась, что не подойдет к нему. Тут раб говорит ей: «Пошли мне хотя бы девочку». Она не сделала и этого, сказав: «Если хочешь, иди сам». Тогда раб, так как был совсем беспомощен, ударил себя ножом и рухнул замертво. Госпожа его, увидев, что случилось, подняла крик.
Сбежались соседи, а вскоре пришли и люди из претории;1 они застали раба еще живым, и все от него узнали, и прославили господа, явившего чудо и спасшего мать и дитя ее.

Два гроша

Сербская сказка

Жил-был бедняк. Торговал он чем попало, лишь бы голодным не сидеть. Набрал он раз мешок мху, сверху положил немного шерсти и пошел на базар продавать его. По дороге встретился ему человек: тоже идет на базар и несет чернильные орешки, а чтобы продать их, прикрыл сверху настоящими орехами. Бедняки стали друг у друга спрашивать, что у кого в мешке: один говорит — орехи, другой — шерсть. Решили они тут же на дороге купить товар друг у друга. Стали торговаться. Тот, у кого был мох, сказал, что шерсть дороже орехов, и потребовал доплаты, но, видя, что второй доплачивать не желает, а согласен только на обмен, подумал, что орехи-то, во всяком случае, дороже мха и он все равно останется в выигрыше. Торговались они долго и наконец решили, что хозяин орехов приплатит за шерсть два гроша. Но денег у него при себе не было, и для большей уверенности, что долг будет уплачен, они побратались. После того поменялись мешками и разошлись в разные стороны. Каждый думал, что надул другого. А как пришли домой да вынули товар из мешка, увидели, что они обманули друг друга.
Спустя некоторое время тот, что отдал мох вместо шерсти, пошел искать своего побратима, чтобы получить с него два гроша. Нашел его в одном селе в работниках у попа и говорит:
— Побратим, ты обманул меня.
— Да ведь и ты меня, побратим, обманул, — отвечает тот.
Первый стал требовать два гроша: раз договорились да скрепили договор братаньем, надо его исполнять. Другой соглашается: с радостью отдал бы, да нет у него сейчас двух грошей.
— Но вот у моего попа, — говорит он, — за домом есть большая яма. Он туда часто залезает, — наверно, там лежат деньги и драгоценности. Вечером ты спусти меня в эту яму, а когда мы ее обчистим и разделим добычу, я тебе и заплачу два гроша.

Читать дальше

Авва Стефан и старцы

Византийская легенда

Однажды трое старцев посетили уже пресвитера авву Стефана. Пока они рассуждали о пользе духовной, он молчал. Старцы и говорят ему: «Ты нам ничего не отвечаешь, отец, а мы ведь пришли к тебе ради поучения». Тогда он говорит им: «Простите мне — я не слышал, о чем у вас была речь. Однако скажу, что могу. Ни ночью, ни днем я не вижу ничего, кроме распятого на кресте господа нашего Иисуса Христа». Получив это поучение, старцы удалились.

Носильщик и ходжа

Боснийская сказка

Одного бедняка нужда довела до крайности, и пошел он в носильщики. Как-то раз услышал он, что в Стамбуле не хватает носильщиков и зарабатывают они неплохо. Решил бедняк перебраться в Стамбул, поселился там и без устали таскал тяжести. За услуги ему платили щедро, и у него скопилось сто дукатов.
Стал носильщик раздумывать: «У себя на родине на сто дукатов я наверняка смогу завести торговлю. С какой стати надрываться, таскать тяжести, если можно и полегче жить? Вот только заработаю себе на обратную дорогу, а те деньги, что скопил, отдам пока на сохранение какому-нибудь почтенному человеку».
Долго носильщик присматривал подходящего человека и наконец приметил старого ходжу, хозяина богатой лавки.
«Вот надежный человек, — подумал носильщик. — Уж в таких руках можно оставить деньги». Подумал и вошел в лавку. А хозяин спрашивает:
— Что тебе нужно?
Носильщик попросил ходжу взять на сохранение до его отъезда сто дукатов:
— Деньги достались мне тяжким трудом, а за сохранение заплачу, что положено.
Ходжа с охотой согласился принять деньги, сказав, что не возьмет за хранение ни гроша, и еще добавил, что очень многие доверяют ему свои деньги. Носильщик вытащил из кармана сто дукатов и отдал их ходже, а сам отправился зарабатывать деньги на обратный путь.
И еще некоторое время таскал носильщик тяжести по Стамбулу и прикопил денег. Теперь ему с лихвой хватало на дорожные расходы. Тогда он пошел к ходже за своими деньгами. Вошел в лавку, поздоровался и просит вернуть ему сто дукатов.
— Какие еще сто дукатов? — набросился на него ходжа и, обругав по-всякому, вытолкал вон.
Запечалился носильщик, побрел прочь и в раздумье остановился на углу улицы. Заметила его из окна некая госпожа и послала за ним служанку. Служанка и позвала его к своей ханум. Носильщик подумал, что его пошлют снести что-нибудь, и пошел за служанкой. Приходит, а ханум ему и говорит:
— Мне показалось, что ты чем-то огорчен, вот я и решила узнать, что с тобой стряслось?
Рассердился носильщик.
— Отвяжись от меня, женщина, со своими расспросами, все равно ты мне не поможешь!
— А может быть, и помогу. Только объясни мне, в чем дело.
Носильщик рассказал ханум все по порядку: как приехал в Стамбул, как отдал дукаты ходже на сохранение и что из этого получилось. Выслушала носильщика женщина и говорит:
— Помочь твоему горю очень просто! Я догадываюсь, о каком человеке идет речь. Подожди немного, я сейчас оденусь, и мы вместе выйдем на улицу. Ты пойдешь впереди, а я за тобою. Как только увидишь лавку ходжи, укажи на нее пальцем, я войду туда, а немного погодя — и ты следом за мной и попроси вернуть сто дукатов. Вот увидишь, ходжа тотчас отдаст тебе твои деньги.
Госпожа оделась, и они пошли, как условились. Подошли к лавке, носильщик подал знак и стал ждать.
Ханум вошла в лавку и прежде всего поздоровалась с хозяином.
— Селям алейкум! — отвечает ей ходжа и подает стул. — Изволь, ханум, присядь! Когда ханум передохнула с дороги, ходжа спросил, что ей угодно.
— Хочу попросить тебя об одолжении, — отвечает ханум, — только поклянись, что ни словом никому не обмолвишься о нашем разговоре.
Ходжа пообещал соблюсти тайну и заверил, что с радостью сделает для ханум все, что возможно.
— Я была замужем за одним именитым сановником, — сказала ханум. — Муж мой умер и оставил после себя много драгоценностей и денег, — всего на четыре или на пять тысяч дукатов. Но после его смерти объявилась тьма наследников. А я делить с ними наследство не желаю, вот и решилась попросить тебя спрятать драгоценности и деньги до тех пор, пока власти не сделают опись имущества моего покойного мужа. За хранение я тебе заплачу, что положено, когда приду забирать свои вещи обратно.
Ходжа понял все с первого слова и, едва дослушав ханум, воскликнул, что с превеликим удовольствием окажет ей эту услугу, а за хранение ничего с нее не возьмет. Тут в лавку явился носильщик и потребовал свои деньги.
— Сию минутку, сынок, — говорит ходжа. — А сколько ты мне давал?
— Сто дукатов! — ответил носильщик.
Ходжа открыл сундук и отсчитал носильщику сто дукатов. Носильщик зажал свои деньги в кулак и спрашивает:
— Сколько я тебе должен за хранение?
Но ходжа ничего с него не взял, и носильщик ушел со своими деньгами из лавки.
Ханум, пообещав прислать деньги и драгоценности со служанкой, тоже удалилась. Ходжа, очень довольный оборотом дела, ждет-поджидает служанку. Ждал, ждал, — ни служанки не видать, ни драгоценностей. Прошел полдень, миновал час третьей послеполуденной молитвы, понял ходжа, что его обманули, и стал себя клясть, зачем отдал носильщику сто дукатов.
— И надо же мне было выпустить из рук верную сотню дукатов. А все оттого, что позарился я на больший куш.
Ходжа так убивался из-за ста дукатов, что со злости сразу же после часа третьей молитвы закрыл лавку, чего с ним раньше никогда не случалось, и вместо того, чтобы пойти в мечеть помолиться аллаху, расстроенный, поплелся домой. А дома сам не свой стал метаться из угла в угол и все расшвыривать.
Увидела жена, что муж не в духе, и спрашивает его:
— Что с тобою, почему ты такой злой?
Тогда ходжа рассказал своей жене про ханум, про носильщика и дукаты. Женщина выслушала мужа и говорит:
— А по-моему, дело легко поправить! Обещай только, что не станешь потом попрекать меня, и я завтра же отберу у носильщика сто дукатов.
Ходжа поклялся, что ни в чем не упрекнет жену, лишь бы она выручила сто дукатов.
Утром, чуть свет, ходжа пошел на базарную площадь, а жена за ним. Ходжа увидел носильщика, показал его своей жене и притаился в сторонке; женщина, словно безумная, подлетела к носильщику, кинулась к нему на шею и завопила:
— Вот он, мой муж! Два года назад он бросил меня с двумя сыновьями на руках, без гроша в кармане!
— Откуда у меня взялись жена и дети, если я никогда не был женат? воскликнул носильщик.
Но женщина все не унималась и осыпала его упреками:
— Раз ты не хочешь меня содержать, давай развод! Пойдем на суд к кадию!
— Я тебе не муж, — стало быть, и развод не могу дать, — отвечал носильщик. — Ты, наверное, обозналась?
— Ты мой муж! — твердила женщина. — Я тебя разыскиваю бог знает сколько времени!
На шум сбежалась стража, носильщика связали и отвели к кадию. Кадий расспросил женщину, чего она добивается от своего мужа.
— Дорогой эфенди, — взмолилась жена ходжи, — пусть он содержит меня и моих детей или дает развод!
Стал кадий носильщика допрашивать. Бедняга носильщик, как ни старался, не мог доказать, что он вовсе не муж этой женщины. И кадий присудил обманщице получить с носильщика сто дукатов отступного, ведь, по мусульманскому обычаю, муж должен заплатить жене при разводе. Носильщик и так и этак противился, отговаривался, что нет у него денег, — ничего не помогло. Бедняк между тем и вправду весь свой капитал у ханум оставил. Упросил он кадия отпустить его за деньгами. Кадий приставил к нему стражника и разрешил покинуть зал суда. Приходит носильщик к ханум, а она его спрашивает, почему он опять невесел: носильщик рассказал ей все по порядку и признался, что пришел за деньгами, — потому как должен заплатить мнимой жене, чтобы с ней развестись. Выслушала ханум носильщика и говорит ему:
— Тут все жена ходжи хитрит, да тебе ее проделки только на руку. Вот тебе сто дукатов, ступай заплати отступного, получи у кадия судебную грамоту, что дети действительно твои, а потом приведи их ко мне.
Носильщик сделал все так, как наказала ханум: заплатил сто дукатов отступного, получил грамоту, взял детей и повел их к ханум.
Уж и голосила жена ходжи, требовала, чтобы носильщик оставил в покое ее детей. Но кадий заявил, что носильщик имеет полное право поступать с ними по своему усмотрению. Носильщик привел детей к ханум, она их покормила, а бедняку велела на следующий день с утра зайти за детьми и отвести к глашатаю, чтобы тот продал их с торгов.
Не успела жена ходжи переступить порог своего дома, а он уже бежит ей навстречу:
— Ну как, выручила дукаты?
— Дукаты выручила, зато детей потеряла!
Закручинился ходжа, как услышал этакую весть, но ничего изменить уже был не в силах.
А носильщик в положенный час пришел к ханум. Она его напутствовала такими словами:
— Возьми детей, отведи их на базарную площадь и вели глашатаю назначить для начала за обоих мальчиков сто дукатов. А я тоже приду на площадь и буду набивать цену и не уступлю детей их отцу. Когда же наступит пора прекратить торги, я подам тебе знак.
Носильщик забрал детей, отвел их на базарную площадь глашатаю и велел продать мальчиков с торгов за сто дукатов. Глашатай повел детей по Стамбулу, на ходу выкрикивая цену. Вот проходит он мимо лавки ходжи. Отец сразу узнал своих детей, выскочил на улицу и закричал:
— Накидываю еще один дукат!
— Сто один дукат! — закричал глашатай и повернул обратно на базарную площадь, где его поджидала ханум.
— Кто позволяет себе над детьми насмехаться? — воскликнула она. — Даю пятьсот дукатов!
Глашатай выкрикивает цену, предложенную ханум, и спешит к лавке ходжи.
— Накидываю еще один дукат! — перебил его ходжа-паломник.
Глашатай крикнул во весь голос:
— Пятьсот один дукат! — и зашагал к ханум.
— Тысячу дукатов! — сказала она.
Глашатай кинулся к лавке объявить последнюю цену, а ходжа снова прибавляет один дукат.
— Тысячу один дукат стоят эти два мальчика! — заорал во все горло глашатай.
Слышит ханум, что ходжа снова прибавил всего только один дукат, и так ему ответила:
— Полторы тысячи дукатов!
— Полторы тысячи дукатов! — отозвался глашатай, и голос его дошел до ушей ходжи, и по-прежнему отец набавил один дукат. Глашатай объявил:
— Тысяча пятьсот один дукат!
— Кто это позволяет себе над малыми детьми насмехаться? — снова послышался голос ханум. — Даю две тысячи дукатов!
Глашатай выкрикнул новую цену, и старик ходжа изумился:
— Любопытно знать, до каких пор будет продолжаться это соперничество?
Но от своих детей не отступишься, и ходжа поднял цену еще на один дукат.
Глашатай повернул назад, оповещая о новой цене.
— Две тысячи пятьсот дукатов, — выкрикнула ханум.
Глашатай провозгласил ее цену и побежал к лавке. Узнал ходжа, как подскочила цена, и ужаснулся, но отступиться от своих детей не мог и снова прибавил один дукат.
Тут ханум подозвала к себе носильщика и велела уступить детей тому, чье слово было последним. Носильщик так и сказал глашатаю, а тот отвел детей к ходже и, получив за них две с половиной тысячи и один дукат, вручил деньги носильщику. Носильщик пошел к ханум, бросил деньги к ее ногам и сказал:
— Вот все, что у меня есть! Возьми деньги себе, а мне дай из них сто дукатов! Удивилась ханум и говорит:
— Деньги принадлежат тебе, я ничего не возьму. Бери дукаты да немедленно покинь Стамбул, а то не выберешься отсюда живым.
Носильщик от всего сердца поблагодарил ханум, в тот же час выехал на родину и прожил там в довольстве и счастье до самой смерти.

Монахиня из Александрии

Византийская легенда из «Луга духовного» Иоанна Мосха

Во время пребывания нашего в Александрии один христолюбивый человек рассказал нам следующее. Некая монахиня, говорил он, жила в своем доме, вела затворническую жизнь и, заботясь о душе своей, проводила время в постоянной молитве, посте и бдении, а также щедро подавала милостыню. Но диавол, вечно воинствующий против рода человеческого, не могши видеть такую добродетель девушки, наслал на нее напасть — он внушил одному юноше сатанинское влечение к ней.
Юноша караулил ее перед домом. И вот когда монахиня хотела выйти и отправлялась из дома своего в церковь, чтобы помолиться, юноша преграждал ей дорогу, докучая и надоедая ей, как это свойственно влюбленным, так что вскоре монахине пришлось из-за этой беды не выходить из дому. Однажды она посылает к юноше свою служанку, велев ей сказать: «Пойдем, госпожа моя хочет тебя видеть». Юноша пошел к ней, радуясь, что добился своего. Монахиня сидела за ткацким станком. Она говорит вошедшему: «Садись». Усадив юношу, девушка говорит ему: «Почтенный брат, скажи, почему ты так преследуешь меня и не даешь мне выйти из дома?». Юноша сказал в ответ: «Потому, госпожа, что действительно сильно люблю и с тех пор, как увидел тебя, весь объят пламенем». Она сказала ему: «Что же ты во мне находишь столь красивым, что так любишь меня?». Юноша говорит: «Глаза твои. Они ведь соблазнили меня». Когда монахиня услышала, что глаза ее соблазнили юношу, она схватила ткацкий челнок и выколола себе оба глаза. Подвигнутый тем, что монахиня лишилась из-за него обоих глаз, юноша удалился в Скит и тоже стал рачительным монахом.

Волк, собака и кот

Словенская сказка

Жила в одном доме собака, да состарилась, и прогнали ее со двора. Идет собака по дороге и плачет, а ей навстречу волк:
— О чем, пес, горюешь?
Отвечает собака:
— Отстань, волк, все равно ты мне не поможешь.
Но волк так упрашивал, что собака поведала ему свое горе. Выслушал волк и говорит:
— Ну, беда невелика, я тебе помогу. Слушай меня! Завтра твой хозяин со старшими сыновьями пойдет на сенокос. В полдень хозяйка принесет им обед и приведет с собой меньшого сына. После обеда все снова возьмутся за работу, а ребенка оставят в тени на опушке. Ты спрячься на меже, а как только все уйдут, подкрадись к ребенку. Тут я выбегу из лесу и схвачу его, будто хочу утащить. А ты начинай лаять. Прибегут твои хозяева на шум, я кинусь бежать, а ты догоняй меня да отнимай ребенка, только чур — не кусаться.
Как сговорились, так и сделали. Пришла мать с ребенком и принесла обед, пес подполз к малышу, а там и волк подкрался. Собака залаяла, прибежали хозяева, волк со всех ног пустился к лесу, пес за ним, да в такой раж вошел, что забыл про уговор. Догнал он волка да как хватит его за ногу, волк даже взвыл от боли. Вырвался он и скрылся в лесу. Хозяева рады-радехоньки, привели пса домой и дали ему хлеба и сыра, за то что он спас ребенка. Вечером пошел пес погулять по деревне. А навстречу ему волк. Напустился на него серый:
— Такой-сякой, — говорит, — ты чего кусаешься, ведь говорил я, чтоб не смел меня трогать. Вызываю тебя на поединок. Встретимся в лесу за деревней. Я приду с товарищем, и ты приводи с собой свидетеля. А вздумаешь отвиливать — съем тебя и косточек не оставлю.
Опечалился пес и поплелся домой. Вот идет он, заливаясь горючими слезами, и разговаривает сам с собой:
«Где взять такого товарища, чтоб волка не побоялся? Разве что уговорю какую собаку, да что толку? Волк приведет волка, и оба мы пропали…»
Как раз тут кот мимо проходил, услышал он и спрашивает:
— О чем, пес, плачешь? Иль какая беда стряслась?
— Ах, кот, ты мне не поможешь. Вызвал меня волк на поединок и велел привести свидетеля.
— Не тужи, пес, беда невелика. Я пойду с тобой!
— Где тебе, мурлыке. Тебя и от земли-то не видать!
Наконец пес согласился.
Собака с котом встретились на следующую ночь и пошли в лес. Кот идет впереди, задрал хвост трубой. Вот подходят к лесу, а там их уже поджидает волк со своим товарищем медведем. Завидел волк врагов и говорит медведю:
— Смотри, какого зверя ведет с собой пес! Видел ты когда-нибудь такое чудище? Знаешь, я зароюсь в опавшие листья, а ты полезай на дуб.
Так и сделали. Волк спрятался в куче сухих листьев, а медведь вскарабкался на дуб. С перепугу волк едва дышит. Хотел он чуть-чуть высунуть голову, чтоб получше видеть, а листья и зашуршали. Кот услышал шум, подумал, что это мышь возится, и кинулся к листьям, а оттуда волчье ухо торчит. Прыгнул кот и впился в ухо когтями. Ну волк и вовсе струхнул, да как припустит бежать, со всего размаху налетел на камень и убился. Кот со страху прыгнул на дуб, где медведь схоронился. Увидел его медведь и думает: «Вишь ты, волка порешил, теперь и до меня добирается. Спрыгну-ка я от греха подальше». Как ринется вниз, да, на свою беду, и угодил на тот самый камень, о который расшибся волк, и тоже убился. Подскочил кот к собаке и говорит:
— Видел, как я с ними разделался? А ты еще не хотел брать меня в товарищи! Ты и оглянуться не успел, как я прикончил двух зверюг. Я один все сделал, ты в сторонке стоял да смотрел.
Радуется пес, благодарит кота, и оба, довольные, пошли домой.