Сяньсяньский чиновник Ван

Сяньсяньский чиновник Ван

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Сяньсяньский чиновник Ван (имени его я не знаю) работал писцом и поднаторел в вымогательствах. Но каждый раз, как у него накапливалось достаточно денег, он непременно тратил их на жертвоприношения в предместье.
В храме духа — покровителя города был мальчик — даосский служка. Прогуливаясь как-то ночью по галерее храма, он заметил двоих в одежде мелких чиновников. Держа в руках счетную книгу, они что-то сверяли в ней.
— В нынешнем году он довольно много скопил, — сказал один из них,— но как бы его заставить все промотать?
Поразмыслив, второй ответил:
— Цуй Юнь вполне с этим справится, не стоит вам утруждать себя этой заботой.
В храме постоянно водились бесы, мальчик привык их видеть и не испугался, но он не знал, кто же эта Цуй Юнь и кого надо заставить промотать деньги.
Прошло некоторое время. В том городе появилась молоденькая певичка Цуй Юнь. Этот писец Ван страстно в нее влюбился и потратил на нее чуть ли не восемь-девять десятых всего, что скопил. Потом он заболел, и все, что оставалось, ушло на врачей и лекарства. Когда же поправился, оказалось, что он разорен начисто.
Люди подсчитали, что раньше у него было тысяч тридцать-сорок.
Позже он сошел с ума и скоропостижно скончался.
На гроб и то денег не оставил.

Ласточка и птицы

Ласточка и птицы

«Басни» Эзопа

Как только зацвела омела, ласточка догадалась, какая в ней таится опасность для пернатых; и, собрав всех птиц, она стала их уговаривать.
«Лучше всего, — говорила она, — вовсе вырубить дубы, на которых растет омела, если же это невозможно, то нужно лететь к людям и умолять их не пользоваться силой омелы для охоты на птиц». Но птицы не поверили и осмеяли ее, и она просительницей полетела к людям. За ее сообразительность люди ее приняли и оставили жить у себя. Вот почему остальных птиц люди ловят и едят и только ласточку, просившую у них убежища, не трогают, позволяя ей спокойно гнездиться у них в домах.
Басня показывает: кто умеет предугадывать события, тот легко уберегается от опасностей.

Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане…, продолжение, ночь 137

Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане…, продолжение, ночь 137

Тысяча и одна ночь

И Дау-аль-Макан сказал везирю Дандану: «Поистине, подобный тебе развлекает печальное сердце и, беседуя с царями, идёт наилучшим путём в обращении с ними.»
А в это время они осаждали аль Кустантынию, пока не прошло над ними четыре года, и они стосковались по родным землям, и войска стали тяготиться, и им надоело не спать ночами, осаждая город, и воевать ночью и днём.
И царь Дау-аль-Макан велел привести Бахрама, Рустума и Теркаша и, когда они явились, сказал им. «Знай те, что мы провели здесь эти годы и не достигли цели, даже напротив, увеличились наши заботы и горести. Мы пришли, чтобы отомстить за царя Омара ибн ан Немана, и был убит среди нас мой брат Шарр-Кан, так что из этой печали стало две печали и из этой беды — две беды. А виновница всего этого — старуха Зат-ад-Давахи. Это она убила султана в его царстве и взяла его жену, царицу Суфию, но ей недостаточно было всего этого, и она обманула нас и зарезала моего брата. А я обещал и дал великие клятвы, что непременно отомщу. Что же вы скажете? Поймите эту речь и дайте мне ответ».
И все склонили головы и ответили: «Самое правильное мнение у везиря Дандана».
И тогда везирь Дандан подошёл к царю Дау-аль-Макану и сказал ему: «Знай, о царь времени, что от нашего пребывания здесь нет больше пользы, и лучше всего нам отправиться на родину и остаться там некоторое время, а потом мы вернёмся и выступим походом на рабов идолов». — «Прекрасно такое мнение! — сказал Дау-аль-Макан. — Люди стосковались и хотят видеть свои семьи, и я тоже взволнован тоскою по сыну Кан-Макану и дочери моего брата Кудыя-Факан. Она в Дамаске, и я не знаю, что с нею сталось».
Услышав это, воины обрадовались и призвали благословение на везиря Дандана. А потом царь Дау-аль-Макан велел глашатаю кричать, чтобы выступили через три дня. И воины стали снаряжаться, а на четвёртый день забили в литавры и развернули знамёна, и везирь Дандан выступил в передовых войсках, а царь в середине, и рядом с ним был старший царедворец.
И войска двинулись и шли непрерывно, ночью и днём, пока не достигли города Багдада, и люди обрадовались их прибытию, и прекратилось их горе и несчастье. И оставшиеся встретились с отсутствовавшими, и все эмиры разошлись по домам, а царь поднялся во дворец и пошёл к своему сыну Кан-Макану, который уже достиг семи лет и стал выходить и садиться на коня. И царь отдохнул после путешествия и пошёл в баню вместе со своим сыном КанМаканом, а потом вернулся и сел на престол своего царства, и везирь Дандан встал перед ним, а эмиры и приближённые встали перед царём, служа ему.
И тогда Дау-аль-Макан потребовал своего друга истопника, который был к нему добр на чужбине, и его привели. И когда он предстал перед ним, царь поднялся из уважения к его достоинствам и посадил его рядом с собою. И царь рассказывал везирю о том, какую милость и добро оказал ему истопник, и эмиры возвеличили его, и везирь тоже его возвеличил. А истопник потолстел и разжирел от еды и безделья, и шея у него стала, как шея слона, а лицо — как живот дельфина, и он стал глуповатым, так как не выходил из помещения, где жил, и не узнал царя.
И царь обратился к нему и, улыбнувшись ему в лицо, приветствовал его наилучшим приветствием и воскликнул: «Как ты скоро меня забыл!» И тогда истопник пробудился и пристально посмотрел на царя и, вглядевшись, узнал его, вскочил на ноги и сказал: «О приятель, кто сделал тебя султаном?»
И царь рассмеялся, а везирь подошёл к истопнику и изложил ему, в чем дело, и сказал: «Он был твоим братом и другом, а теперь стал царём земли, и тебе непременно будет от него великое добро. Вот я научу тебя: когда он тебе скажет: «Пожелай чего-нибудь», — желай только самого большого, потому что ты ему дорог». — «Я боюсь, — возразил истопник, — что пожелаю от него такого, на что он не согласится или что не сможет мне дать». — «Все, чего ты ни пожелаешь, он тебе даст и с тобой ничего не будет», — отвечал везирь. И истопник воскликнул: «Клянусь Аллахом, я непременно пожелаю то, что у меня на уме. Я каждую ночь вижу это во сне и надеюсь, что Аллах великий мне это дарует». — «Успокой своё сердце, — сказал везирь. — Клянусь Аллахом, если бы ты пожелал стать правителем Дамаска вместо его брата, он даровал бы тебе это место и сделал бы тебя правителем».
Тут истопник встал на ноги, а Дау-аль-Макан сделал ему знак сесть, но тот отказался и воскликнул: «Храни Аллах! Кончились дни, когда я сидел в твоём присутствии!» — «Нет, — отвечал царь, — они продолжаются и поныне. Ты был виновником того, что я остался жив, и клянусь Аллахом, если ты меня попросишь — чего бы ты ни пожелал, я дам это тебе. Так проси у Аллаха, а потом у меня».
«О господин, я боюсь», — сказал истопник. По царь воскликнул: «Не бойся!», а истопник молвил: «Я боюсь» что пожелаю чего-нибудь, чего ты мне не даруешь». И царь засмеялся и спросил: «А что же? Клянусь Аллахом,
продолжал он, — если бы ты пожелал половину моего царства, я, право, разделил бы его с тобою. Проси же, чего желаешь, и оставь разговоры». — «Я боюсь», — проговорил истопник, и, когда царь сказал: «Не бойся!», он опять молвил: «Я боюсь пожелать чего-нибудь, чего ты не сможешь мне дать».
Тут царь рассердился и воскликнул: «Проси чего хочешь!» И истопник сказал: «Прошу у Аллаха и затем у тебя: напиши указ, чтобы я был надзирателем над всеми истопниками, что в городе Иерусалиме».
И султан и все присутствующие засмеялись и сказали ему: «Пожелай другого!» И истопник воскликнул: «О господин, не говорил ли я тебе, что я боюсь пожелать чего-нибудь, чего ты мне не даруешь или не сможешь мне дать!» А везирь ткнул его кулаком во второй раз и в третий, но истопник каждый раз говорил: «Я желаю…»
И султан сказал: «Проси и поторопись!» — «Я прошу, чтобы ты сделал меня главным над всеми мусорщиками в городе Иерусалиме или в городе Дамаске!» — сказал истопник. И все присутствующие повалились на спину от смеха, а везирь стал бить истопника, и тот обернулся к нему и спросил: «Кто ты такой, что бьёшь меня, когда я не виноват? Ведь это ты говорил мне: «Пожелай чтонибудь большое!» Пустите меня уехать в мою страну», — сказал он потом.
И султан понял, что он забавляется, и, подождав немного, обратился к нему и сказал: «О брат мой, пожелай от меня что-нибудь большое, достойное нашего сана». — «О царь времени, — сказал истопник, — я прошу у Аллаха и затем у царя, чтобы ты назначил меня наместником Дамаска вместо твоего брата». — «Аллах даровал это тебе», — сказал царь, и истопник поцеловал перед ним землю.
И царь приказал поставить ему сиденье на подобающем месте и пожаловал ему одежду наместника, и написал об этом постановление, приложив к нему печать, и потом сказал везирю Дандану: «Никто не поедет с ними, кроме тебя, а когда ты пожелаешь воротиться и приедешь, привези с собою дочь моего брата, Кудыя-Факан». — «Слушаю и повинуюсь», — отвечал везирь. И он взял истопника и ушёл с ним и собрался в путешествие, а царь велел привести истопнику слуг и челядинцев и приготовить новые носилки и султанское облачение, и сказал эмирам: «Кто любит меня, пусть оказывает этому человеку уважение и поднесёт ему большой подарок». И эмиры поднесли ему, каждый по мере своей возможности.
И султан назвал истопника аз-Зибликан и прозвал его аль-Муджахид. И когда пожитки были все собраны, истопник вышел, а вместе с ним вышел везирь Дандан, чтобы проститься с царём и попросить у него разрешения выезжать. И царь поднялся и обнял его и внушил ему быть справедливым с подданными, а потом он велел ему приготовиться к войне через два года, и они простились друг с другом. И владыка аль-Муджахид, по имени аз-Зябликан, поехал после того, как царь Дау-аль-Макан внушил ему быть добрым с подданными, и эмиры подарили ему невольников и слуг, число которых достигло пяти тысяч. И они поехали вслед за ним, а старший царедворец, предводитель турков Бахрам, предводитель дейлемитов Рустум и предводитель арабов Теркаш тоже поехали, служа ему, чтобы проститься с ним, и ехали три дня, а потом воротились в Багдад.
А султан аз-Зибликан, везирь Дандан и бывшие с ними войска ехали до тех пор, пока не достигли Дамаска, а туда уже прибыли на крыльях птиц вести о том, что царь Дауаль-Макан сделал властителем Дамаска султана, которого зовут аз-Змбликан, и дал ему прозвание аль-Муджахид, и когда он достиг Дамаска, для него украсили город, и все, кто был в Дамаске, вышли посмотреть. И султан вошёл в Дамаск, и шествие было великолепно, и, поднявшись в крепость, он сел на престол, а везирь Дандан стоял, прислуживая ему, и осведомлял его о чинах эмиров и их должностях, и эмиры входили к нему и целовали ему руки, призывая на него благословение. И султан обошёлся с ними милостиво и роздал почётные одежды, дары и подарки, а потом он открыл кладовые и роздал деньги всем воинам, великому и малому, и творил суд и был милостив.
А потом аз-Зибликан стал готовить в путь дочь султана Шарр-Кана, госпожу Кудыя-Факан, и велел дать ей парчовые носилки, и везиря Дандана он также снарядил и предложил ему столько-то денег, но везирь Дандан отказался и сказал ему: «Ты стал недавно царь и, может быть, будешь нуждаться в деньгах; мы потом примем от тебя деньги для священной войны или для чего другого».
И когда везирь Дандан приготовился к путешествию, султан аль-Муджахид сел на коня, чтобы проститься с везирем Данданом, и привёл Кудыя-Факан, которую он посадил в носилки, и послал с нею десять невольниц, чтобы ей прислуживать. А когда везирь Дандан уехал, царь альМуджахид вернулся в свои владения, чтобы управлять ими и заботиться о военных припасах, ожидая времени, когда царь Дау-аль-Макан пришлёт за ними.
Вот что было с султаном аз-Зибликаном. Что же касается везиря Дандана, то он с Кудыя-Факан непрестанно проезжал остановки и ехал до тех пор, пока через месяц не достиг ар-Рухбы. А после он тронулся в путь и подъехал к Багдаду, и послал известить Дау-аль-Макана о своём прибытии. И тот сел на коня и выехал ему навстречу, и везирь Дандан хотел сойти с коня, но царь заклинал его не делать этого. Он погнал своего коня и, оказавшись рядом с везирем, спросил ею про аэ-Зибликана аль-Муджахида, и везирь сообщил ему, что тот в добром здоровье, и уведомил царя о прибытии Кудыя-Факан, дочери его брата Шарр-Кана. И Дау-аль-Макан обрадовался и воскликнул: «Отдохни теперь от тягот путешествия три дня, а потом приходи ко мне», и везирь отвечал: «С любовью и охотой!»
А потом везирь отправился в своё жилище, а царь поднялся во дворец и вошёл к дочери своего брата КудыяФакан (а она была восьмилетней девочкой), и, увидев её, он обрадовался и опечалился, вспомнив об её отце, и приказал скроить ей платья и дал ей великолепные украшения и драгоценности, и велел поселить её вместе со своим сыном Кан-Маканом.
И стали они расти умнейшими и храбрейшими людьми своего времени, но только Кудыя-Факан росла сообразительной, умной и опытной в последствиях дел, а Кан-Макан рос щедрым и великодушным, но никогда не раздумывал о последствиях. И оба подросли, и им стало по десять лет, и Кудыя-Факан начала садиться на коня и выезжала с сыном своего дяди в поле, гоняясь и углубляясь в пустыню, и они учились биться мечом и разить копьём, пока оба не достигли двенадцати лет.
А потом царь стал помышлять о войне, и он вполне снарядился и приготовился и, позвав везиря Дандана, сказал ему: «Знай, что я задумал одно дело и хочу тебя осведомить о нем. Поторопись же дать мне ответ». — «Что такое, о царь времени?» — спросил везирь Дандан, и царь сказал: «Я хочу сделать моего сына Кан-Макана султаном, и порадоваться на него при жизни, и сражаться за него, пока меня не настигнет смерть. Каково же твоё мнение?»
И везирь Дандан поцеловал землю меж рук Дау-альМакана и ответил ему: «Знай, о царь и султан, владыка века и времени, — то, что пришло тебе на ум, прекрасно, но только для этого не настало ещё время по двум причинам: во-первых, твой сын Кан-Макан юн годами, а вовторых, кто сделает своего сына султаном при жизни, тот живёт после этого недолго. Таков мой ответ». — «Знай, о везирь, — ответил царь, — мы поручим сына заботам старшего царедворца, который женился на моей сестре и стал мне вместо брата». — «Делай, что тебе вздумается, — сказал везирь, — мы покорны твоему приказанию».
И царь велел привести старшего царедворца, а также вельмож своего царства и сказал им: «Вот мой сын КанМакан. Вы знаете, что он витязь среди людей своего времени и нет ему соперников в резне и сече, и я сделал его над вами султаном, а старший царедворец ему дядя, и он его опекун».
«О царь времени, — воскликнул царедворец, — я лишь росток, посеянный твоею милостью!» А Дау-аль-Макан сказал: «О царедворец, мой сын Кан-Макан и моя племянница Кудыя-Факан — двоюродные брат и сестра, и я выдал её за него замуж». И он сделал присутствующих свидетелями, а затем перенёс к своему сыну такие сокровища, описать которые бессилен язык. И после этого он вошёл к своей сестре Нузхат-аз-Заман и известил её об этом, и она обрадовалась и воскликнула: «Оба они мои дети, да сохранит тебя Аллах и да проживёшь ты для них, пока тянется время!» — «О сестрица, — сказал царь, — я удовлетворил при жизни желания сердца и спокоен за моего сына, по тебе надлежит заботиться о нем и присматривать за его матерью».
И он поручил придворным и Нузхат-аз-Заман заботиться о своём сыне, дочери своего брата и своей жене в течение ночей и дней, ибо убедился, что близка чаша гибели, и не сходил с подушек, а царедворец стал творить суд над рабами и городами.
А через год царь призвал своего сына Кан-Макана и везиря Дандана и сказал: «О дитя моё, этот везирь — отец тебе после меня. Знай, что я отправляюсь из обители преходящей в обитель вечную; я достиг того, чего хотел от жизни, но в моем сердце осталась печаль, которую Аллах удалит твоими руками». — «А что это за печаль, о батюшка?» — спросил царя его сын, и царь ответил: «О дитя моё, ведь я умру, не отомстив старухе по имени Зат-адДавахи за твоего деда, Омара ибн ан-Нуман, и дядю твоего, царя Шарр-Кана. И если Аллах дарует тебе поддержку, не засыпай раньше, чем отомстишь и не снимешь позор, нанесённый неверными. Берегись коварства старухи и внимай тому, что скажет тебе везирь Дандан, ибо он опора нашего царства с давних времён».
И сын паря внял его словам, и глаза Дау-аль-Макана пролили слезы, а болезнь его усилилась, и дела царства перешли в руки царедворца, его зятя, а это был человек старый. И он начал судить, приказывать и запрещать, и правил целый год, а Дау-аль-Макана мучила болезнь, и недуги терзали его четыре года. И старший царедворец пробыл это время у власти, и он был угоден жителям царства и вельможам правления, и во всех землях молились за него.
Вот что было с Дау-аль-Маканом и царедворцем. Что же касается царевича Кан-Макана, то у него только и было дела, что ездить на коне, играть копьём и разить стрелами, как и у дочери его дяди, Кудыя-Факан. А она выезжала вместе с ним с начала дня и до наступления ночи, и потом уходила к своей матери, а он уходил к своей и находил её сидящей у изголовья своего отца и плачущей. И он прислуживал отцу всю ночь до утра, а потом, как всегда, выезжал с дочерью своего дяди. И страдания Дауаль-Макана продлились, и он плакал и произносил такие стихи:

«Пропала мощь, и время моё минуло,
И стал я теперь подобен тому, что видишь.
В дни славы своей сильнейшим я был в народе,
И всех я быстрей своих достигал желаний.
А ныне смотрю пред смертью моей на сына,
Хочу, чтоб на месте моем стал царём он.
Разит он врагов, чтоб им отомстить жестоко,
Рубя их мечом и острым зубцом пронзая.
А я не гожусь ни в шутку, ни в дело,
Коль вновь не вернёт владыка небес мне душу».

А окончив говорить стихи, он положил голову на подушку, и его глаза смежились, и он заснул и увидел во сне, что кто-то говорит ему: «Радуйся, ибо твой сын наполнит землю справедливостью и овладеет ими, и будут покорны ему рабы». И он пробудился от сна, радуясь той благой вести, которую услышал, а через несколько дней к нему постучалась смерть, и поразило людей Багдада известие о его кончине, и оплакивал его и низкий и великий.
Но время пронеслось над именем его, словно его и не было, и изменилось положение Кан-Макана: жители Багдада низложили его и посадили с семьёю в какое-то помещение, где они были одни. И, увидя это, мать Кан-Макана почувствовала величайшее унижение и воскликнула: «Я отправлюсь к старшему царедворцу и надеюсь на милость всеблагого, всеведущего!»
И, выйдя из своего жилища, она пришла к дому царедворца, который стал султаном, и увидала, что он сидит на ковре. Она подошла к его жене Нузхат-аз-Заман и стала горько плакать и сказала: «Поистине, нет у мёртвого друга! Да не заставит вас Аллах испытать нужду, пока идут века и годы, и да не перестанете вы справедливо судить избранных и простых! Твои уши слышали и глаза твои видели, в каком мы жили могуществе, славе, почёте, богатстве и благоденствии, а теперь рок повернулся против пас, и судьба и время нас обманули, поступив с нами как враги. Я пришла к тебе, ища твоей милости, после того как сама оказывала благодеяния, ибо, когда умирает мужчина, его жены и дочери бывают унижены». И потом она произнесла такие стихи:

«Довольно с тебя, что смерть являет нам дивное,
Но жизнь отошедшая от нас навсегда ушла.
Подобны сей жизни дни привала для путника —
К воде их источника подмешаны бедствия.

И сердцу всего больней утрата великих тех, Кого окружили вдруг превратности грозные», И Нузхат-аз-Заман, услышав эти слова, вспомнила своего брата Дау-аль-Макана и его сына Кан-Макана и, приблизив его мать к себе, обошлась с нею милостиво и сказала: «Клянусь Аллахом, я теперь богата, а ты бедна, и клянусь Аллахом, мы не заходили тебя проведать лишь из опасности разбить твоё сердце, чтобы тебе не показался наш подарок милостыней. Но ведь все наше добро от тебя и от твоего мужа, и наш дом — твой дом, а жилище наше — твоё жилище. Тебе будет то, что будет нам, и на тебе лежит то, что лежит на нас».
Потом она подарила ей роскошную одежду и отвела ей во дворце покои смежные с своими покоями. И старуха жила у них приятнейшей жизнью вместе со своим сыном Кан-Маканом, которого Нузхат-аз-Заман одела в царские одежды, и она назначила им невольниц, чтобы им прислуживать. А потом, спустя недолгое время, Нузхат-аз-Заман рассказала своему мужу про жену её брата Дау-аль-Макана, и глаза его прослезились, и он воскликнул: «Если хочешь посмотреть, какова будет жизнь после тебя, посмотри, какова она после другого! Приюти же её с почётом…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Старая лиса

Старая лиса

Албанская сказка

Молодые лисицы всегда ходили на водопой к горному озеру, на дне которого бил родник, потому что нигде в округе воды больше не было. Местность была гористая, безводная, куда ни пойдешь, везде камни да сухой кустарник. Узнала медведица, куда лисицы ходят на водопой, и решила поживиться лисьим мясом. Дня не проходило, чтобы она не задрала двух-трех молоденьких лисичек.
Перепугались лисицы, от жажды истомились, а идти на водопой боятся: медведица притаилась в кустах и ждет их. Отправились они тогда к старой лисе за советом.
— Видно, смерть нам пришла, — пожаловались ей молодые лисицы. — Или мы попадем в лапы медведице и она задерет нас, или через несколько дней умрем от жажды. Дай нам совет, что делать, как беды избежать?
— Ладно, не горюйте, — успокоила их старая лиса. — Потерпите еще денек, и я вас от медведицы избавлю.
Взяла старая лиса посох и заковыляла к озеру. Уселась на берегу, хвост распушила, передние лапы на посохе скрестила, подбородок на них положила и сидит так, задумчиво на воду смотрит.
Медведица увидела лису, вылезла из кустов и стала над ней смеяться:
— А ты, старая, зачем сюда притащилась? Ведь еле ноги волочишь, а по горам вверх-вниз, наверно, немалый путь проделала? Холодной родниковой водицы захотела? А не боишься, что я тебя съем?
— Да ладно, что обо мне говорить, — спокойно ответила ей лиса. — Я уже старуха, мне ничего не надо. Я вот о другом думаю: как помочь твоей приятельнице, которая в беду попала?
— Какой приятельнице? В какую беду? — спросила медведица.
— А ты разве не видишь? Медведица, твоя приятельница, упала в воду, а я вот на нее смотрю и думаю, как ее оттуда вытащить?
— Где же она? — удивилась медведица.
Лиса заковыляла в сторону, а медведица уселась на ее место, взглянула на воду и увидела на гладкой поверхности озера свое отражение.
— Вот она! Теперь видишь? — спросила лиса.
— Вижу! — сказала медведица и зарычала. Та, другая медведица, в воде тоже ощерилась.
— Еще рычит на меня! — возмутилась медведица. — Сейчас я ей покажу!
И она с ревом прыгнула в воду. Место было глубокое, на дне острые камни. Вся ободранная, израненная и окоченевшая в ледяной воде, медведица не сумела выбраться на берег и утонула.
С тех пор молодые лисицы могли спокойно ходить на водопой.

Избавление епископа Кинга

Избавление епископа Кинга

Английская легенда

История об избавлении Эдварда Кинга, епископа Линкольнского, была прислана лорду Галифаксу миссис А. И. Нэш. Она так похожа на предыдущий рассказ, что, вполне вероятно, относится к тому же случаю. Епископ как-то рассказал ее за чаем Кэнону Пери, его дочерям и миссис Нэш.

Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь про случай с нашим дорогим епископом Кингом из Линкольншира. Он рассказал об этом Кэнону Пери, когда у него гостила моя сестра. Епископ зашел на чашку чая, как он часто делал в ту пору, чтобы наставить господина Пери в церковном праве, когда тот подвергался преследованию этих мерзавцев. В молодости епископ служил приходским священником в одной деревне. Как-то вечером он вернулся домой очень уставшим и едва успел снять ботинки, как вошла хозяйка и сообщила, что с фермером, который живет в трех милях через поля, случилось несчастье, и он просит Кинга прийти как можно скорее. Она не знала посланника, а он отказался войти, потому что был весь мокрый. Кинг снова надел ботинки и отправился в путь, но в темноте разминулся с человеком, передавшим ему просьбу. Когда священник постучал в дверь, ему открыл сам фермер. Он был жив, здоров и весьма удивился при виде священника. Никакого послания он не отправлял, и весьма озадаченный мистер Кинг двинулся в обратный путь. Человек, передававший просьбу, больше не появлялся, и загадка так и осталась неразрешенной.
Через несколько лет в другом графстве Кинг исповедовал в больнице умирающего, и тот сказал: «Неужели вы меня не помните, сэр?». Епископ не смог узнать его, пока тот человек не назвал своего имени; это был отъявленный негодяй, живший в той самой деревне, где некогда Кинг служил приходским священником. Мужчина продолжил: «Вам повезло, что вы захватили с собой друга в ту ночь, когда думали, что вас позвали на ферму. Я намеревался вас убить, и не сделал этого только потому, что вас было двое». Епископ ничего не видел и не слышал, но человек был уверен, что рядом со священником шел некто в пальто.
Похожую историю рассказывал мне молодой священник, который служил в горном районе Канады. Ему пришлось как-то идти через густо поросшую лесом местность. Удовольствия это путешествие ему не доставило, поскольку в тех краях было немало разбойников, но, повинуясь долгу, он отправился в путь и вернулся целым и невредимым. Через некоторое время его позвали к умирающему в больницу, и тот рассказал священнику, что они с сообщником очень разозлились на него за что-то и даже вознамерились его убить. Зная о предстоящем ему путешествии, они устроили засаду в самом безлюдном месте дороги, но, к их разочарованию, двое всадников сопровождали намеченную ими жертву, так что приятелям не удалось его пристрелить. Как и епископ Кинг, священник полагал, что он был один.

Мыши и кот

Мыши и кот

Сказка амхара (Эфиопия)

Мыши во время жатвы наелись досыта и, собравшись вместе, весело прыгали и пищали. Тут на шум явился господин кот. Подкравшись, он поел всех мышей, и ни одной из них не удалось спастись. Уходя, он облизывался, будто не наелся.
Когда ты сыт, не забывайся, не то станешь пищей для голодного.

Об одной мыши

Об одной мыши

Сказка амхара (Эфиопия)

Кошка увидела рядом мышь и говорит ей:
— Если бы ты пробежала между моей верхней и нижней губой, я дала бы тебе много золота.
— Цена хороша, но когда потеряешь голову, деньги не понадобятся,— ответила мышь и скрылась в своей норе.
Когда человек в погоне за деньгами забывает о самом себе, он идет к собственной гибели.

О чудесной проповеди, которую Святой Франциск и Брат Руффино произнесли в Ассизи

О чудесной проповеди, которую Святой Франциск и Брат Руффино произнесли в Ассизи

«Цветочки Святого Франциска»

Брат Руффино, о котором мы уже говорили, постоянно пребывая в созерцании, был так поглощен мыслями о Боге, что стал почти бесчувственен ко внешним вещам, и говорил крайне редко. К тому же он никогда не обладал даром слова, не был красноречив и не отличался самообладанием. Несмотря на это Святой Франциск приказал ему однажды идти в Ассизи и проповедовать людям то, что Господь ему укажет.
Брат Руффино противился этому, говоря: «Честной отче, молю, прости меня и пошли какого-нибудь другого брата вместо меня. Ибо ведомо тебе, что я не оделен даром проповеди, ибо прост я и несведущ». На сие Святой Франциск отвечал: «Поскольку ты не повиновался немедленно, я велю тебе — скидывай свою рясу и свой капюшон, ступай в Ассизи, войди там в церковь и проповедуй людям. И совершишь сие ради святого послушания».
Получив сие повеление, брат Руффино скинул рясу и капюшон, пошел в Ассизи и, войдя в церковь, поклонился алтарю, взошел на кафедру и стал проповедовать людями, которые, видя его столь странно одетым, смеялись над ним, говоря: «Эти люди столь усердствуют в своих епитимьях, что совсем выжили из ума».
Тем временем Святой Франциск, размышляя о том, с какой поспешностью брат Руффино, один из благороднейших людей Ассизи, подчинился его суровому приказу, упрекал себя, говоря: «Как мог ты, скромный сын Петра Бернардоне, послать одного из самых видных людей Ассизи проповедовать людям в таком виде, словно он сумасшедший? Да простит тебя Бог! Тебе следует совершить тоже самое, что ты приказал сделать ему».
И незамедлительно скинув рясу и капюшон с великим пылом он пошел в Ассизи, взяв с собой брата Льва, который нес одежду его и брата Руффино. Жители Ассизи, созерцая его в таком виде, осыпали Святого бранью, решив, что он и брат Руффино сошли с ума от своей великой епитимьи.
Святой Франциск вошел в церковь, когда Брат Руффино говорил следующие слова: «O возлюбленные, бегите мира, оставьте грех. Воздавайте каждому человеку, что ему следует, если желаете избежать ада. Держитесь заповедей Божьих и возлюбите Господа и ближних своих, если желаете войти в Царствие Небесное».
Тогда Святой Франциск взошел на кафедру и начал проповедовать столь прекрасно о святой епитимье, о мире, о добровольной бедности, о надежде на жизнь вечную, о наготе Христа и Страстях нашего Благословенного Спасителя, что все, кто слушал его, мужчины и женщины, стали горько плакать, жестоко терзаясь угрызениями совести. И во всем Ассизи Страсти Христовы были почтены, как никогда прежде. И люди были весьма наставлены сим деянием Святого Франциска и брата Руффино.
Тогда Святой Франциск укрыл брат Руффино рясой и оделся сам и вернулся в обитель Порциункулы, славя и хваля Бога, который, в назидание стаду Христову, подал им благодать дар победы над собой и отречения от себя, и дал людям, чрез их пример, увидеть, как следует отвергать мир. И с того дня люди столь почитали их, что те, кого касался хотя бы край их облачения, уже считали, что получили благословение.
Во славу и восхваление Иисуса Христа и Его бедного слуги Франциска. Аминь.

Умные люди

Умные люди

Немецкая сказка («Детские и домашние сказки» братьев Гримм)

Как-то раз достал мужик из угла свою палку и стал говорить жене своей: «Трина, надо мне далеко отсюда сходить, и только дня через три могу я опять вернуться. Если этим временем заглянет к нам торговец скотом да задумает купить наших трех коров, то ты можешь их отдать ему, но не дешевле чем за двести талеров, слышишь ли?» — «Ступай с Богом, — отвечала жена, — уж я это все справлю». — «Ну да, справлю! — ворчал муж. — Была ты умна в детстве, да голову зашибла, с тех пор и ум у тебя вышибло!.. Но я тебе вперед говорю: если ты тут что-нибудь напутаешь, я тебе так спину палкой нагрею, что целый год помнить будешь!» Затем он и пустился в дорогу.
На другое утро пришел торговец скотом, и хозяйке не пришлось с ним много разговаривать. Осмотрев коров и узнав их цену, он сказал: «Эту цену дам охотно, потому они ее стоят. Сейчас их с собою и возьму». Он отвязал их от стойла и выгнал из хлева во двор.
Уж он собирался и ворота отпирать, чтобы вывести их на улицу, когда хозяйка ухватила его за рукав и сказала: «Ты прежде отдай мне двести талеров, а не то я скота отпустить не могу». — «Это верно! — отвечал торговец. — Да вся беда в том, что я свой кошелек дома забыл. Да вы не тревожьтесь, я обеспечу вам уплату. Двух-то коров возьму с собою, а третью оставлю у вас — она будет вам служить хорошим залогом».
Хозяйке это понравилось, она отпустила торговца с его коровами и подумала: «Вот Ганс-то мой как порадуется, когда увидит, что я так умно распорядилась!»
Муж вернулся, как и сказал, на третий день и тотчас спросил, проданы ли коровы. «Ну, конечно, — отвечала ему жена, — и как ты сказал, за двести талеров. Пожалуй, они столько-то и не стоили, да торговец взял их не противореча». — «А деньги где?» — спросил муж. «Да денег-то у меня нет, — отвечала жена, — он, видишь ли, забыл свой кошелек дома и обещал их вскоре принести; зато он оставил мне хороший залог». — «Какой залог?» — «А одну из трех коров; и он не ранее ее получит, как заплатив за остальных двух. Да я к тому же умно распорядилась — оставила из трех коров ту, которая поменьше, благо и ест она меньше всех».
Муж, конечно, разгневался, взмахнул своей палкой и собирался немедленно ей выдать обещанную награду, но вдруг опустил палку и сказал: «Вижу, что ты глупее всех баб во всем Божьем мире, но мне тебя жаль… Вот пойду на дорогу и три дня сряду буду ждать, не встречу ли кого-нибудь глупее тебя. Если мне посчастливится, то я тебя избавлю от наказанья; а не найду, так ты немедленно получишь то, что тебе следует».
Вышел он на большую дорогу и стал выжидать, что будет. Вот и видит: едет к нему по дороге телега и на телеге едет баба стоя, хотя ей было бы удобнее присесть на охапку соломы, положенную в телеге, или идти рядом с волами, впряженными в нее.
Мужик и подумал: «Ну, эта верно из тех, что мне нужны», — вскочил с места, и давай бегать, как полоумный, перед самой телегой. «Чего тебе надо, куманек? — спросила его баба. — Я тебя не знаю, откуда это ты взялся?» — «Да я с неба упал, — отвечал ей хитрец, — так не можете ли вы меня опять туда же взвести?» — «Нет, куманек, дороги туда не знаю. Но если ты точно с неба упал, то, конечно, можешь сказать, как там живется моему мужу — он уже там года три… Чай видел ты его там?» — «Видеть-то видел, да ведь нельзя же, чтобы всем хорошо жилось. Он там овец пасет, и эта скотинка не мало хлопот делает: то по горам лазает, то в глушь какую-нибудь затешется, а он всюду за ней бегай да сгоняй! Ну, и обтрепался, платьишком пообносился — лохмотьями с тела сваливается. Портных там вовсе нет; Святой Петр, как ты сама по сказке знаешь, никого из них туда не впускает». — «Ай, батюшки! Кто бы это мог подумать! — вскрикнула баба. — А знаешь ли, что я сделаю? Принесу сюда его праздничное платье, которое еще висит у меня дома в шкафу, в нем он там еще и пощеголять может. А ты, уж будь так добр, возьмись его доставить». — «Нет, так нельзя! — сказал хитрец. — Одежды никакой нельзя проносить с собою на небо, ее еще у ворот снимают». — «Ну, так вот что! — спохватилась баба. — Я вчера свою чудесную пшеницу продала и порядочные деньжонки за нее выручила, вот эти деньги-то и пошлю ему. Ведь уж если ты кошель-то в карман сунешь, этого, конечно, никто не приметит». — «Ну, коли нельзя иначе, — возразил мужик, — так я тебе готов такое удовольствие сделать». — «Вот только посиди здесь, — сказала она, — я съезжу домой за кошелем и скорехонько вернусь. Я ведь не сажусь на вязанку соломы, а еду стоя, так волам легче».
И погнала волов; а мужик подумал про себя: «Ну, эта дура не из последних, и если она мне точно привезет деньги, то моя жена может порадоваться своему счастью, потому что я ее избавлю от побоев».
И точно, немного спустя, баба бегом прибежала, деньги принесла да еще сама ему в карман их сунула. Не удовольствовавшись этим, она еще перед уходом горячо его поблагодарила за его обязательность.
Придя к себе домой, баба повстречала сына, вернувшегося с поля. Она ему рассказала, каких диковинок наслушалась, и добавила еще: «Очень я рада тому, что представился мне случай послать кое-что моему бедненькому муженьку… Кто ж его знал, что он там, на небе, будет в чем-нибудь терпеть нужду».
Сын слушал ее, развесив уши от удивления, и сказал наконец: «Матушка, ведь этаких-то выходцев с неба не каждый день встретишь! Вот и хочу я сейчас того человека разыскать; пусть он мне расскажет, каково там живут и как работают».
Он оседлал коня и помчался что есть мочи на розыски. Разыскал мужика; тот сидел под ивой и только что собрался считать деньги, полученные от его матери. «А не видал ли ты здесь человека, который с неба пришел?» — крикнул юноша нашему хитрецу. «Видел, он уже в обратный путь направился и вот взобрался на ту гору, с которой ему все же до неба ближе путь. Ты его еще, пожалуй, и нагонишь, если поскачешь поскорее». — «Ах, — сказал юноша, — я за день-деньской поистомился, а едучи сюда и совсем устал; ты человека того знаешь, так садись на моего коня, поезжай да уговори его сюда вернуться». — «Ого! — подумал мужик. — У этого парня, кажется, тоже царя в голове нет!» И потом ответил: «Что же, придется сделать для вашего удовольствия», — вскочил в седло и поскакал крупной рысью.
Парень просидел на дороге до самой ночи, но мужик не вернулся к нему. «Верно, — подумал он, — тот, что с неба пришел, очень спешил туда возвратиться и потому не захотел сюда прийти, а мужик-то этот и отдал ему моего коня для передачи отцу моему».
Он пошел домой и сказал своей матери: «Я батюшке лошадь отправил, чтобы ему не все пешком за овцами-то там бегать». — «И отлично сделал, — ответила она, — ноги у тебя молодые, так ты можешь и без лошади обойтись».
А мужик, вернувшись домой, поставил коня рядом с коровой, оставленной в залог, потом пришел к жене и сказал: «Трина, на твое счастье, я нашел двоих, которые еще глупее тебя; на этот раз я тебя от побоев избавлю и приберегу их до другого раза».
Затем он закурил свою трубку, уселся в дедовское кресло и стал говорить: «Недурное дельце я обделал! За двух тощих коров получил в обмен сытую лошадь да еще туго набитый кошелек денег в придачу. Кабы с глупости-то всегда такие барыши приходилось брать, то я бы, пожалуй, ее и уважать готов».
Так мужик про себя раздумывал; но тебе-то, конечно, простодушные люди таких умников милее?

Губернатор Э

Губернатор Э

«Заметки из хижины «Великое в малом»» Цзи Юня

Тянь Бо-янь из Дэчжоу рассказывал:
«Губернатор Э, оказавшись в горах между провинциями Дянь и Цянь, увидел, как даосский монах, прижав к камню молодую красивую женщину, собирается вырезать у нее сердце. Красавица жалобно звала на помощь. Э галопом погнал своего скакуна и успел схватить даоса за руку. Красавица вскрикнула и, превратившись в пламя, улетела.
Топнув в ярости ногой, даос воскликнул:
— Она — оборотень! Своими чарами она довела до погибели уже более сотни людей, ее нужно было покарать, но так как она искусна и опытна в своем деле, то, если ей отрубить голову, дух ее сумеет спастись, а чтобы она умерла, необходимо было вырезать ее сердце. Отпустив ее на волю, вы стали причиной нескончаемых бед в грядущем. Это все равно что пожалеть хищного тигра, не подумав о тех лосях и оленях, которых он растерзает, о тех жизнях, которые он отнимет!
Вложив кинжал в ножны, даос в досаде и огорчении перешел речку и скрылся из виду.»
Рассказанная Бо-янем притча напоминает поговорку:
«Пусть уж лучше один плачет, чем многие».
Тот, кто отнесся снисходительно к чиновнику-взяточнику, считает, что совершил доброе дело, да и другие называют его великодушным, но ведь о бедном-то люде, что продает своих сыновей и отдает своих жен в наложницы, он не подумал. Куда же годится такой сановник?